Возвращение без статуса: как на самом деле Украина будет встречать своих беженцев

Что видят украинцы за границей

Согласно исследованию AUK, украинцы за рубежом часто видят ситуацию дома более тревожной, чем она на самом деле. Реальные истории возвращения могут изменить эти представления быстрее, чем любая информационная кампания. Один положительный опыт убедит десятки, один отрицательный — оттолкнет так же.

Но возвращение — это не только вопрос логистики, жилья или рабочих мест. Прежде всего, это вопрос того, как государство видит этих людей и признает ли их опыт.

Как Украина будет встречать европейских беженцев

И здесь возникает проблема. Сегодня в украинском законодательстве есть трудовые мигранты, есть внутренне перемещенные лица, зарубежные украинцы. Но нет правовой категории для миллионов уехавших граждан, спасаясь от войны. «Вынужденное перемещение за пределы Украины» уже признано негативным последствием агрессии рф в Международном реестре убытков, однако на операционном уровне украинское законодательство пока не имеет языка, чтобы описать этот опыт.

Следует честно признать: военные мигранты — это не те же люди, что классические трудовые мигранты. Да, многие из них интегрировались в рынки труда других стран, но ехали они не по экономическим возможностям. В этом смысле их опыт ближе к опыту ВПЛ. Но в то же время они не являются и классическими внутренне перемещенными лицами, потому что вынуждены были осваивать другие языки, социальные и культурные правила, другую профессиональную среду. Миллионы украинцев прожили годы между двумя реальностями. Опыт вынужденной интеграции сложный, противоречивый, очень разный для каждой семьи. И он будет влиять на то, как люди будут возвращаться и как будет происходить их реинтеграция.

Несколько лет за границей меняют людей — и не только в сторону потерь. Кто-то получил новый язык, новые квалификации, новый профессиональный опыт. Это реальный потенциал для украинской экономики, если государство сможет его увидеть и встроить. В то же время кто-то потерял профессиональные связи в Украине, кому-то нужно подтверждать новые квалификации, а дети учились в других образовательных системах и могут иметь языковые или учебные пробелы. Поэтому возвращение потребует не только рабочих мест и жилья, но и профессиональной, образовательной и языковой реинтеграции. Обе стороны этого опыта — и потери, и достижения — должны быть частью государственной политики.

Есть еще одно измерение, о котором редко говорят: многие не смогут вернуться в довоенные дома из-за оккупации или близости к фронту. Для них возвращение будет означать новое переселение уже внутри страны. Фактически они окажутся в ситуации, подобной ВПЛ, но с дополнительным опытом жизни за рубежом: опытом, который нынешняя государственная политика не учитывает. Без отдельной правовой категории эти люди рискуют выпасть из программ поддержки, несмотря на то, что их перемещение было прямым следствием войны.

В настоящее время правовой статус украинских вынужденных мигрантов определяют принимающие страны, а не Украина. По возвращению эти граждане фактически «теряют» любое формальное признание: украинское законодательство не предусматривает категорию, которая фиксировала бы их вынужденный опыт пребывания за границей. Мы не знаем, сколько людей возвращается, каковы их потребности, как происходит реинтеграция, а без этого невозможно спланировать сегментированные программы возвращения, оценить эффективность существующей государственной программы. Признание отдельной категории позволит вывести этих людей из статистической невидимости и строить политику возврата на основе реальных данных.

Украинские военные мигранты — это, прежде всего, наши граждане. Люди, спасавшиеся от войны, но для которых Украина остается домом. Они не просили этой миграции и заслуживают того, чтобы государство, в которое они возвращаются, знало, как их назвать — и что с этим делать. Потому что вопрос не только в том, вернутся ли люди, а в том, будет ли Украина к этому готова.