dikkens
Сергей Панасенко Записки dikkensa
Зарегистрирован:
31 мая 2010

Последний раз был на сайте:
22 ноября 2017 в 22:13
Просмотров профиля:
Сегодня: 57
Всего: 167809
Подписчики (302):
38856093
Женя Юджин
Jameson99
Jameson99
47 лет, Днепропетровск
ollorin
ollorin
Nickus
Nickus
Zxcv1978
Zxcv1978
Rhino
Rhino
33 года, Киев
SHRL
SHRL
38 лет, донецк
uffffff
Наталя Ех
Львов
outland
outland
leo123
leo123
inrom
inrom
Харьков
Fix679
Antonio Banderas
36 лет
все подписчики

Сергей Панасенко - блог

RSS блога
Пол:
мужской
Город:
Одесса
Экономист по образованию. Когда были деньги, я покупал книги. А когда денег не было — одежду и пищу. Эразм Роттердамский
Блог
Комментарии
Валютный форум
Отзывы
Горячая линия

Стефан Газел. Убить, чтобы жить. Отрывки из книги.

20 ноября 2017, 18:56   + 0 голосов Написать комментарий

Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней

Стефан Газел - Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней

В книге польский офицер правдиво рассказывает о жестокостях войны. О гибели миллионов ни в чем не повинных людей. Голод, скитания, жизнь без крыши над головой и надежды на завтрашний день… Автору, Стефану Газелу, удалось преодолеть множество препятствий, когда из Польши через Венгрию, Югославию и Францию он бежал в Англию. Газел был вынужден убивать, но лишь затем, чтобы выжить. И этот трагический опыт он пронес через всю жизнь.

Глава 1

Мы стояли на опушке леса, тесно прижавшись друг к другу, брат, сестра и я, и, вцепившись в подол материнской юбки, смотрели на юг. Внизу в долине полыхали пожары. Наша усадьба, конюшни и скотные дворы, крестьянские дома, крытые соломой, – все было охвачено огнем. Время от времени слышались приглушенные взрывы и в воздух взлетала очередная горящая соломенная крыша. Вскоре уже все дома были объяты пламенем.

Налетевший ветер донес до наших ушей рев скота и ржание лошадей, мечущихся в стойлах, крики женщин, не успевших убежать в лес. Те, кто добежал до леса вместе с нами, смотрели на мою мать как на спасительницу. Это были одни женщины. Мужчин к этому времени либо арестовали, либо, как моего отца, мобилизовали в иностранную армию воевать на чужой войне, зачастую против своих соотечественников, также мобилизованных в армию другого вражеского государства, оккупировавшего другую часть нашей страны.

Окружившие нас женщины и дети не переставая плакали и кричали. Некоторые, обессилев от слез, упали, и их слезы оросили сухую землю, а волосы спутались с густой травой.

Моя мать не кричала. Она молча смотрела на бушевавший в долине огонь, все крепче сжимая мою руку (я был самым младшим из детей), пока я не закричал от боли. Глаза ее были по-прежнему сухи, но губы шевелились, хотя и не издавали ни звука. Она говорила сама с собой. Наконец мать не выдержала и закричала:

– Звери! Убийцы! Безбожники! Вы отбираете у меня все, что я имела, но я еще отплачу вам! Бог свидетель, я отомщу! Вы будете гореть в аду! Вы будете умирать от мучительной смерти… всеми забытые… Пока жива, я буду бороться с вами и научу своих детей ненавидеть вас, мстить, жить и убивать!

Она обезумела от ярости. Я закричал. Ее вспышка напугала меня. Сейчас она не была похожа на ту нежную мать, какой я ее знал.

Но ее уже было не остановить – гнев и боль исказили ее лицо.

– Вы не ускользнете от нас… Вы можете убить сотни тысяч, но все равно останутся те, кто отыщет и убьет вас. Они будут убивать. Помоги нам Бог! – Погрозив кулаком невидимым врагам в долине, полностью скрывшейся в клубах дыма, она повела нас в лес. – Пойдемте, дети, вы должны жить, – только и сказала она.

Эти трагические события из моего раннего детства происходили во время Первой мировой войны. Мы жили на юге Польши, в деревне Газеловке, находившейся примерно в сорока километрах юго-западнее Кракова.

В то время Польша была поделена между тремя соседними государствами – Германией, Австрией и Россией, воевавшими друг против друга. Их армии хлынули в Польшу, сжигая деревни, грабя города, насилуя, убивая.

Остаток дня и ночь мы провели в лесу. Рано утром я проснулся от холода и голода. Огляделся. Брат и сестра еще спали, но матери рядом не было. Я закричал, и мой крик разбудил брата Антека (он был на шесть лет старше меня).

– Не кричи, малыш. Мама вернется, – сказал брат и обнял меня.

Я опять заснул, а когда снова проснулся, то увидел мать, шедшую к нам с тяжелым мешком на плече.

– Я принесла немного еды, – сказала она, – и одежду для вас. Мне удалось незаметно проскользнуть в темноте. Они, перепившись, спали мертвецким сном!

– Что с тобой случилось, мамочка? – спросил Антек. – Твоя кофта вся в крови.

– Я убила одного из них, задушила. Он спал в моей кровати, – ответила она и добавила: – Вот хлеб, сыр, сахар, ешьте, дети.

Мы уже давно не видели сахара и теперь с удовольствием принялись за еду. Я был еще слишком мал, чтобы понять, что произошло ночью в долине. Меня не испугало ее признание, но я заметил, что Антек смотрит на мать во все глаза, отмечая решительное выражение ее лица, гнев, горящий в ее глазах, пятна крови на кофте и как она смотрела на свои руки после того, как нарезала хлеб и сыр. Она поднесла раскрытые ладони к глазам, какое-то время пристально разглядывала их, а затем резко вытерла их об юбку, словно мокрые руки полотенцем, и произнесла:

– Бог должен простить меня, или в этом мире нет справедливости, – а затем, повернувшись к нам, добавила: – Поторопитесь, дети, пора в путь.

– Но я еще хочу есть и устала, – захныкала Лида.

Людмила была всего на год старше меня. Мы звали ее Лидой.

– Мы поедим позже… если будет что есть, – ответила мать. – Война всегда несет голод, дети. Мы все будем голодать, и одному Богу известно, сколько это продлится.

На протяжении двух лет, подобно тысячам жителей Южной Польши, мы бродили с востока на запад в зависимости от того, куда перемещался фронт. Жили в разрушенных сараях и домах, в подвалах разбомбленных зданий, в лесных хижинах, сделанных нами из ветвей, земли и камней. Бывало, сидели, прижавшись друг к другу, в поле или на лугу, дрожа от холода, промокшие, голодные, прислушиваясь к залпам орудий, которые разрушали деревни. Вечно голодные, боящиеся солдатни, мы постоянно задавались вопросом, где достать еду и где мы окажемся завтра, через неделю, через месяц.

Во время скитаний мы обзавелись весьма причудливым набором одежды. Как-то недалеко от линии фронта мы наткнулись на телегу, полную дорогой красивой одежды, награбленной где-то немецкими солдатами. Лошади и несколько солдат погибли при артобстреле. К сожалению, здесь была только женская одежда и ничего для нас с Антеком. Пока мать и Лида выбирали для себя платья, мы с Антеком сняли мундиры с мертвых солдат. Конечно, мундиры были слишком велики, особенно для меня, зато ночью мне было тепло, и я оставался сухим, когда шел дождь. В мундире были огромные карманы, и это было здорово, поскольку в них можно было хранить пищу.

Мы постоянно думали о еде. Холод, страх, отсутствие элементарных удобств отошли на второй план перед постоянным чувством голода. Все наши разговоры, все мысли были связаны с пищей. Пища была для нас всем. Пища означала жизнь, возможность прожить следующий день, неделю, месяц, пережить зиму или даже войну. Конец войны означал мир. А мир означал пищу.

Нет ничего странного, что все мои детские воспоминания связаны с мыслями о еде, об обилии еды. Мне снились тарелки с горячим супом, огромные куски хлеба и свинины. Как я ненавидел пробуждение! Я мечтал о еде. Эта мечта имела под собой реальную основу. Как-то зимой, голодные и дрожащие от холода, мы набрели в лесу на домик егеря, и его жена, сжалившись, поделилась с нами обедом. Увы, меня, отвыкшего от обильной еды, стошнило. Но даже это не смогло испортить мне неожиданный праздник. Ощущение от горячего супа со свининой оставалось самым приятным воспоминанием в течение последующих лет.

Постоянное чувство голода подсказывало нам, где вероятнее всего можно найти еду. Очень скоро мы поняли, что бывшие поля сражений – отличное место для наших поисков. Там всегда можно было найти что-то съестное, например у убитых солдат. Отступавшие армии оставляли смертельно раненных и мертвых лошадей. Орудуя ножами, мы кромсали огромные туши и, оттаскивая свои трофеи – куски мяса, одежду, оружие, – испытывали торжество от удачной вылазки. Если было холодно, конина хранилась довольно долго, но в жару через пару дней от нее начинало исходить невыносимое зловоние. Мы варили конину на костре, наедались до полного изнеможения и, отдыхая после еды, радовались, что удалось набить животы.

Антек научился заманивать дичь в ловушку, обучив этому и меня. Иногда мы имели на обед зайца, куропатку, голубя или фазана. На полях мы выкапывали картофель и другие овощи, находили и жевали зерно, предварительно очистив, а летом собирали плоды дикорастущих фруктовых деревьев.

Одним словом, нам редко удавалось наесться досыта. Засыпали мы, думая о том, где бы завтра найти пищу и, главное, хлеб, который был для нас почти что недосягаемой мечтой. Вскоре мы поняли, что каким бы голодным ты ни был, всегда должен оставлять часть еды на завтра, как белка, откладывающая запасы впрок. В мою юную голову так часто и упорно вдалбливали это, что у меня развился своего рода комплекс. Спустя годы я иногда ловил себя на том, что припрятываю куски хлеба или другой еды, и, теряясь под пристальными взглядами друзей, стыдился признаться, почему так поступаю.

В один из дней, когда мне удалось досыта наесться, я впервые коснулся темы семейной истории. Все началось с того, что я спросил мать, есть ли у меня отец.

– Конечно, у вас есть отец, но сейчас он далеко, в армии.

– Почему же он ушел и оставил нас одних? – Мне было непонятно, как отец мог оставить нас в такое трудное время.

– Отец не хотел уходить. Его заставили! – ответил за мать Антек. Он хорошо помнил, как все произошло. – Его увели под конвоем. Он дважды сбегал, но в конце концов они его поймали. Ублюдки!

Как ни странно, мать не стала ругать Антека, хотя обычно стыдила нас, когда мы произносили бранные слова, которых нахватались у беженцев.

– Он вернется, мама?

– Да, вернется, конечно, вернется… Когда кончится война, – горячо заверила мать.

Стараясь говорить доступным для нас языком, она объяснила, что отец был мобилизован в русскую армию, а еще раньше умер дедушка, который «понес наказание» за то, что избегал военной службы в той же армии. Его за ноги привязали к повозке, которая промчалась по Газеловке. Когда повозка остановилась на другом конце деревни, дедушка был уже мертв – его голова была разбита, а лицо превратилось в кровавое месиво. О том, что наш прадед погиб во время одного из национальных восстаний, поднятых против немецких захватчиков, мать не посчитала нужным нам рассказывать, как и о том, что произошло с нашим фамильным домом. Ее гнев возрастал по мере рассказа обо всех несчастьях, обрушившихся не только на страну, но и на нашу семью, – эмоции переполняли душу. Выразительно жестикулируя грубыми, натруженными руками, она изливала всю накопившуюся ненависть к немцам, австрийцам и русским, виновным во всех наших бедах.

– Они все приложили руку, – заявила она, – но придет время – и Польша возродится. Пусть нам потребуется на это даже сотня лет! Вы должны помнить: мы будем бороться за Польшу! Бороться и убивать – делать то, что они делают с нами! Огнем и мечом мы избавим страну от них. Если не это, то следующее поколение освободит Польшу. Поэтому мы обязаны выжить. Мы должны жить – и убивать!

В эту ночь мне впервые не приснился суп со свининой и хлебом. Сон, навеянный рассказом матери, был тяжелым. Так в раннем возрасте я впервые убил, пока только во сне… или в ночном кошмаре?!

Глава 2

Конец 1918 года застал нас восточнее Львова. К этому времени мы, должно быть, прошагали тысячи километров, убегая от всех армий – немецкой, австрийской, русской, скрываясь, отступая, продвигаясь вперед, подобно фронтам, которые перемещались туда и обратно по югу Польши.

В один из дней мать объявила:

– У нас есть собственное правительство! У нас есть Польша! Дети, вы понимаете – мы свободны!

Мы пытались понять, хотя, честно говоря, не видели никакой разницы. Мы по-прежнему были голодны.

– Теперь мы можем вернуться домой, – сказала мать, словно дом был за углом, а не за несколько сотен километров отсюда. – Итак, завтра мы отправляемся домой.

Но на следующее утро мать начало трясти как в лихорадке. К вечеру она впала в бессознательное состояние. У нее началась пневмония, и организм, ослабленный голодом, не хотел сопротивляться болезни. Ей становилось все хуже и хуже, а мы ничего не могли поделать. Погода была на редкость морозной. Деревня, в которой мы остановились, хотя и располагалась всего в пятнадцати километрах от Львова, казалась оторванной от мира. Не было доктора, никаких лекарств, ничего, чем мы могли помочь матери. Кроме нас четверых, в деревне жила одна крестьянская семья. Единственная семья, оставшаяся в живых! Мы забились в уцелевшую комнату, все одиннадцать человек, не считая коровы.

Мы понимали, что мать умирает. Понимали, но не плакали – были слишком потрясены.

Неожиданно Антек заявил:

– Отвезем маму во Львов. Там найдем доктора. Мы должны это сделать, и мы это сделаем!

Положили мать на самодельные сани, накрыли соломой и обложили нагретыми на огне камнями, завернутыми в тряпки. Выехали ночью. Антек тянул сани, а мы с Лидой толкали сзади, иногда повисая на санях, чтобы перевести дыхание.

Мать не приходила в сознание. Порой нам казалось, что она умерла, и мы везем труп, но стоило ей застонать – и мы прибавляли ходу.

К утру добрались до Львова и нашли больницу, в которой доктор и несколько медсестер пытались оказывать помощь всем, кто в ней нуждался. Пока маму укладывали в кровать, мы с Лидой упали в обморок.

На следующий день, придя в себя, мы поняли, что лежим на кровати. Антек пояснил, что мы не больны, а просто перенапряглись.

– И мама будет жить, – добавил брат, – доктор сказал, что она выздоровеет.

Мать оставалась в больнице три недели, а мы – Антек, Лида и я – все это время жили в самых разных местах: на железнодорожных станциях, в подвалах, на полу больничной кухни, выпрашивая и воруя еду. Но вот пришло время, когда мать, все еще очень слабая, должна была выйти из больницы. Одна из медсестер разрешила нам занять угол в ее комнате, но прежде надо было пройти санобработку и избавиться от вшей. Все это было проделано в больнице. Нас помыли, обработали одежду, и после этого мы смогли поселиться в комнате медсестры.

Теперь у нас имелась крыша над головой, но по-прежнему оставалась «продовольственная проблема». Не было не только денег, но и ничего такого, что бы мы могли продать или обменять на продукты. И тогда у мамы созрела идея. Еще лежа в больнице, она развлекала всех гаданием на картах. Должно быть, она весьма успешно это делала, поскольку люди, уже после того как она покинула больничную койку, приходили к ней и просили погадать. Мать решила заняться гаданием и стала «мадам Сюзанной, ясновидящей». Даже в разрушенном войной городе нашлись люди, готовые платить, деньгами или продуктами, за ее предсказания.

Прошла весна, наступило лето, а мы все не могли тронуться в обратный путь, в нашу Газеловку. Была Польша, в Польше было правительство, но угроза таилась с двух сторон. Украинцы окружили и атаковали Львов, требуя присоединить его к Украине, которую собирались сделать независимым государством. В это время русские начали поход против Польши.

Нам удалось избежать осады Львова, но пришлось остановиться в маленьком городке, примерно в тридцати двух километрах севернее Львова. Лошадь, лягнув Лиду, сломала ей ногу. Местный «специалист» заявил, что возвращение домой откладывается на неопределенное время. В это время Сапезанка была уже занята большевиками.

Мы знали, что большевики вторглись в страну, но не ожидали, что они будут столь стремительно продвигаться на запад. Без особого предупреждения, без нарастающего грохота орудий, столь знакомого нам по прошлым годам, большевистская кавалерия атаковала город. Находившиеся в городе польские солдаты были либо застрелены, либо отступили, и началось массовое убийство гражданского населения.

Поначалу создалось впечатление, что затевается какая-то игра. Людей выводили из домов на рыночную площадь, затем, согнав всех в один угол, объяснили, что у них есть шанс спасти жизнь. Все, что от них требуется, – это перебежать в противоположный угол площади. Если красный кавалерист, который вступит в «игру» с середины площади, не поймает бегущих, они будут свободны и смогут разойтись по домам. Итак, «игра» началась.

Одного за другим мужчин, женщин, детей вытаскивали из толпы и после нескольких ударов плетьми заставляли бежать. Первый человек, пытавшийся перебежать на другую сторону, был убит лихим кавалеристом, который, сидя верхом на лошади, свистя и улюлюкая, с саблей наголо, неожиданно появился на площади. Включившись в «игру», всадники выбирали новые жертвы. Кто-то бегал хорошо, некоторые пытались увернуться от сабли, но никому не удалось добежать до безопасного места. Пара кавалеристов под дружный хохот товарищей свалилась с лошадей, поскользнувшихся на булыжной мостовой.

Потом красные решили, что глупо убивать всех женщин, поскольку их можно использовать для других целей. Осыпаемые проклятиями, кавалеристы, работая нагайками, отделили женщин и загнали в дома, продолжив «игру» с оставшимися мужчинами. Расправившись с последним из них, русские стали обходить лежащие на площади трупы и обмениваться впечатлениями об искусно нанесенных сабельных ударах. Так закончилась «кровавая пятница» в Сапезанке.

Нам удалось избежать страшного побоища. К тому моменту, когда русские дошли до дома, в котором мы остановились, мы спрятались в убежище, используемом хозяевами для хранения зерна и продуктов, скрываемых от конфискации проходящими через город армиями. Крышка подвала, заляпанная грязью и торфом, сливалась с землей, и ее было практически невозможно обнаружить. Когда первые кавалеристы появились в окрестностях города, мы нырнули в убежище, с замиранием сердца вслушиваясь в доносившийся с поверхности шум. Стены сотрясались от топота лошадей. Сидя в кромешной тьме, мы вздрагивали всякий раз, когда копыто какой-нибудь из лошадей опускалось на крышку убежища. Наконец всадники уехали, во всяком случае нам хотелось в это верить, и мы немного приподняли крышку, чтобы оглядеться и впустить свежий воздух.

– Вроде никого нет, – оглядевшись по сторонам, сказала мать. – Надо запастись пищей и водой, пока они не вернулись. Вы остаетесь здесь.

– Я пойду с тобой, – твердо произнес Антек, – вдвоем нам будет легче управиться.

Они вернулись через несколько минут и принесли хлеб, свеклу и банку с водой. Кроме того, Антек притащил шинель. Расстелив ее на полу нашего временного убежища, мы наконец-то вытянули уставшие от долгого стояния ноги. А вот Лида все никак не могла угомониться, заявив, что ей неудобно сидеть. В кармане шинели она нашла какую-то вещь, и, когда мы приоткрыли крышку погреба, увидели, что у нее в руках пистолет, причем заряженный.

– Отдай его мне, – сказал Антек. – Он может пригодиться.

Два дня мы просидели в убежище, поднимая время от времени крышку, чтобы глотнуть свежего воздуха. Интересно, почему большевики не сожгли город? Мы уже привыкли, что вражеские армии первым делом разрушали города. Вскоре нам все стало ясно. Вечером красные вернулись и остались до утра. Они собирались разместиться в городе.

Мы не знали, сколько людей находилось в доме, рядом с которым мы прятались, но судя по шуму, около двух десятков человек. Днем они все, оставив одного присматривать за оставшимися лошадьми, куда-то ускакали верхом. Дежурный накормил лошадей, разломал часть мебели для растопки и взялся за приготовление пищи. Затем наступила тишина, нарушаемая только фырканьем лошадей и криками петуха, вернувшегося с поля в поисках кур, которые к тому времени со свернутыми шеями висели на крючке, вбитом в стенку сарая. Охранник дремал.

В этот день мы не воспользовались благоприятной возможностью; у нас еще оставалась вода и немного еды. Но на следующий день вода закончилась, и мать решилась на вылазку. Антек приоткрыл крышку и следил, как мать спокойно прошла мимо лошадей и подошла к колодцу. Пока все шло хорошо. Она медленно опустила ведро в колодец, набрала воды, поставив банку на край колодца, налила в нее воду и отправилась обратно. Неожиданно ведро сорвалось и, с грохотом разматывая цепь, упало в колодец. Мать застыла, а затем, услышав доносящиеся от дома проклятия и стук открываемой из кухни двери, бросилась бежать… и упала. Спустя мгновение над ней уже стоял русский солдат с зажатым в руке пистолетом.

– Ага! Женщина! Ух что я сейчас с тобой сделаю! Встать! – закричал он.

Мать не двигаясь застывшим взглядом следила за пистолетом в его руке.

– Встать, старая *** !

Мать по-прежнему не двигалась. Мы с Лидой начали кричать. Антек, выглядывая в приоткрытую щель, затрясся от страха.

– Вставай! – опять заорал солдат и пнул лежащую без движения мать.

Схватив мать одной рукой за волосы, он попытался с помощью увесистых пинков поднять ее с земли. Мать усиленно сопротивлялась и вдруг вцепилась двумя руками в пистолет и потянула насильника вниз. Но разве она могла справиться со здоровым мужчиной? Он нанес ей несколько сильных ударов по лицу, но она, почти теряя сознание, все еще держалась за пистолет. Внезапно солдат потерял равновесие, упал на землю, и мать тут же вцепилась ему в горло.

– Антек! Ан-т-е-е-к! Ан… – закричала мать, все крепче сжимая пальцы на горле врага.

Услышав крик, Антек быстро выбрался из убежища и бросился к матери с пистолетом, найденным Лидой в кармане шинели. Держа пистолет двумя руками, он стрелял в солдата до тех пор, пока не кончились патроны.

Тогда он отбросил пистолет и пнул солдата ногой. Тот застонал, пошевелился, попытался сесть, но неожиданно откинулся назад и затих.

Антек взглянул на мать. Она лежала без движения.

Мамочка! Мамуля! Вставай! – закричал брат. Мать не приходила в сознание. Тогда Антек брызнул ей в лицо водой, и она наконец-то пришла в себя. – Вставай, мамочка, нам надо спрятаться.

Мать увидела лежащий на земле труп и два пистолета и перевела взгляд на бледное лицо Антека. Ее лицо было в синяках и ссадинах, губы разбиты и кровоточили. Придя в себя, она тут же приняла решение:

– Нам нельзя здесь оставаться. Вернувшись, они все тут перевернут, чтобы найти тех, кто это сделал.

– Давайте похороним его, – предложил Антек.

– На это потребуется время, а у нас его нет.

– Тогда затащим его в подвал, – не унимался брат.

– Первым делом они будут искать именно в подвале.

– Может, засыпать его сеном?

– Нет, его тут же обнаружат.

– Ну так что же делать?

– Не знаю, но действовать надо быстро.

Мать все еще колебалась, когда со стороны города послышались выстрелы. Нельзя было терять ни секунды.

– Антек, помоги мне оттащить его.

– Куда?

– В наше убежище. Это единственное место, где его можно спрятать. Давай быстрее!

Мама с Антеком потащили труп, а мы с Лидой, как могли, помогали им. Наконец нам удалось подтащить труп к нашему убежищу. Мы столкнули тело вниз, следом спустились сами и закрыли крышку.

Однако мать что-то беспокоило. Снаружи все было тихо. Мы опять открыли крышку, и мать огляделась вокруг. Никаких признаков жизни.

– Пошли, – сказала она Антеку. – Ты разбросаешь навоз по двору, чтобы скрыть кровь. Мне тоже надо кое-что сделать. Быстрее!

Они бросились во двор. Пока Антек разбрасывал по двору свежий конский навоз, мать занялась каким-то странным делом. Оседлала одну из лошадей. Потом вынесла из дома шинель-скатку и привязала ее к седлу. Открыла ворота и стегнула лошадь. Мы увидели, как лошадь умчалась куда-то вдаль.

Антек, закончив разбрасывать навоз, вбежал в дом и появился оттуда с наполовину копченым, наполовину жареным цыпленком. Мать наполнила водой кувшин. Наконец они вернулись в убежище.

– Почему ты так поступила с лошадью? – спросил Антек у матери.

– Они решат, что он уехал. Могут посчитать, что он дезертир.

Сидя рядом с человеком, которого убил, Антек засмеялся:

– Они повесят его, когда поймают, да?

Мы уже видели трупы; совсем свежие и еще теплые, и пролежавшие несколько дней, почерневшие или замерзшие. Несколько раз мы натыкались на трупы, пролежавшие какое-то время на солнце, распухшие, изглоданные червями. Видели трупы, ставшие добычей птиц. Да, все это мы видели раньше.

Но теперь, в кромешной тьме, рядом с еще не остывшим телом, мы испытывали совсем иные чувства. Мы не видели друг друга в темноте и не знали, о чем думает каждый из нас. Неожиданно раздались рыдания – плакал Антек.

– Я… я боюсь. Давайте немного приоткроем крышку, чтобы стало чуть светлее.

Мы слегка подняли крышку.

– Вы уверены, что он умер? – дрожащим голосом спросил Антек.

– Уверены, – ответила мать за всех.

Она заставила нас приподняться и накрыла труп шинелью.

– Неужели нельзя спрятаться в каком-нибудь другом месте? – спросил Антек дрожащим голосом.

Донесшийся стук копыт стал ответом на его вопрос. Мы быстро закрыли крышку и затаились. Снаружи донеслись крики и проклятия. Приехавшие искали охранника в сараях и под навесом, и наконец мы услышали: «Каков подлец!» Уловка с лошадью сработала.

После наступления темноты мы приоткрыли крышку убежища, не опасаясь, что нас обнаружат.

У нас были вода, хлеб и такая роскошь, как наполовину зажаренный цыпленок, но есть не хотелось. Стоило кому-нибудь из нас пошевелиться, как мы слышали под собой хлюпающие звуки. Но нам было просто необходимо время от времени подвигаться, чтобы размять занемевшее тело. Напряжение росло. Один за другим мы начали плакать. Мать пыталась шепотом успокоить нас, но мы уже не могли остановиться. Мы тряслись от рыданий, но боялись двигаться, чтобы не слышать страшных звуков. Рыдания становились все громче, Лида плакала уже взахлеб, и мать не сдержалась. Ее нервы тоже были на пределе.

– Замолчите сейчас же! – закричала она. – Замолчите, иначе накличете большевиков на свою голову.

На какое-то время мы успокоились, но так продолжалось недолго.

– Давай выйдем отсюда, мамочка, – стали канючить мы. – Давай перейдем в какое-нибудь другое место, но только выйдем отсюда. Ну пожалуйста!

Вероятно, ей не меньше нашего хотелось сменить убежище, но только в полночь мы рискнули выйти на поверхность. Мы тихо вылезли, закрыли крышку подвала и ползком стали выбираться со двора. Одна из лошадей, заметив движение, тихонько заржала, видимо решив, что сейчас ее будут кормить. Мы замерли, но вокруг стояла тишина. Мы выбрались через ворота и поползли в сторону полей.

– Еду забыли в подвале! – вскрикнул Антек, когда мы уже отползли на несколько сотен метров.

Но мысль о том, что убежище, ставшее могилой для русского солдата, может превратиться в нашу могилу, отрезвила нас. Никто не испытывал желания вернуться.

Мы проползли еще несколько сотен метров и только тогда встали на ноги. Мы не знали, куда идем, и думали лишь о том, чтобы уйти подальше от Сапезанки, нашего подземного убежища и спрятанного в нем трупа.

Шли полем, освещенном редкими звездами и луной, продирались сквозь колючий кустарник, перешли вброд реку, поднялись на крутой склон и скатились с него в лес. Забрезжил рассвет. Мы не представляли, куда идем. Смертельно устали, были голодны и решили передохнуть. Найдя небольшое углубление под корнями вывороченного ветром дерева, застелили его лапником, легли, крепко прижавшись друг к другу, и заснули.

Глава 3

Меня разбудило солнце, светившее прямо в лицо. Было жарко. Мама еще спала. В животе бурчало от голода, и я стал думать, где бы найти что-нибудь съедобное. Только я решил внимательно осмотреться вокруг, как замер от страха. С края ямы, в которой мы спали, на меня смотрел мужчина. Я видел только его голову в синей конфедератке.

Я так испугался, что напрочь лишился голоса. Единственное, на что меня хватило, так это толкнуть плечом мать. Она мгновенно проснулась, увидела мужское лицо, и я почувствовал, как она сжалась от страха.

Тут человек вскочил на ноги и, наведя на нас винтовку, закричал по-русски:

– Руки вверх!

Мы подняли руки. Лида все еще спала.

Дрожащим голосом мать сказала:

– Стефан, растолкай ее.

Мужчина явно растерялся, увидев перед собой женщину, всю в синяках и ссадинах, и маленьких детей, грязных и одетых в лохмотья. Он опустил винтовку.

– Я решил, что вы большевики, – сказал он по-польски.

Мы опустили руки. Лида так и не проснулась.

– Кто вы? – спросила мать.

– Солдат.

– Какой армии?

– Армия генерала Халлера. Я поляк, из Америки.

– Мы тоже поляки, – пропищал я, – причем голодные.

– Это я понял. А откуда вы идете?

– Мы убежали из Сапезанки. Там большевики, – объяснила мать. – Мы пробираемся в основном по ночам.

Солдат вынул что-то из кармана и протянул мне:

– На, попробуй. Это шоколад из Америки.

Я осмотрел маленькие коричневые прямоугольники со всех сторон.

– Любишь шоколад? – спросил солдат.

– Не знаю. Никогда раньше не видел.

– Ну так попробуй.

Я последовал его совету. Как вкусно! Мы съели весь шоколад, и грязь на моем лице стала коричневого цвета. А вот руки были чистыми: я облизал все десять пальцев и ладони. Жаль, что у меня всего десять пальцев. Вот бы иметь по десять пальцев на каждой руке!

За несколько дней, проведенных вместе, мать все узнала об армии Халлера. Генерал Юзеф Халлер сформировал армию из поляков-эмигрантов. Они приехали, чтобы помочь польской армии противостоять большевистскому вторжению.

Именно тогда я впервые встретил Томаша. В то время он был лейтенантом и очень помог нам. Мать сказала, что он из нашей деревни, но мы не помнили его. Юнгой он уплыл в Америку, устроился там, а теперь вернулся в Польшу вместе с другими добровольцами. У него всегда были полные карманы шоколада. Он был хорошим человеком и прекрасно относился к нашей матери.

Томаш достал для нас лошадь, телегу, одеяла, а еще раздобыл (о чудо!) консервы, печенье и даже примус. Он объяснил матери, по какой дороге безопаснее ехать на запад, и несколько миль проехал вместе с нами. Мы были ему очень благодарны!

Мы ехали в Газеловку. Какое это было счастье! После двухлетних скитаний, забыв, что значит спать в чистой постели и есть из тарелки, мы наконец-то возвращались домой. Вечно голодные и замерзшие, мы ели только тогда, когда удавалось что-то найти. Мы жили словно дикие животные, на которых постоянно ведется охота. У нас развились животные инстинкты. Мы стремились выжить даже тогда, когда, казалось, не было никакого смысла цепляться за жизнь и когда шансы на выживание практически равнялись нулю.

Все наши чувства сосредоточились в любви и преданности друг к другу, о которых мы никогда не говорили вслух, и… в ненависти. А вот ненависти было в избытке, и о ней мы говорили много и ожесточенно. Эта ненависть родилась из любви каждого поляка к своей родине. Ни пропаганда, ни образование, ни воспитание не влияют на патриотические чувства поляков: они рождаются патриотами. Именно благодаря патриотизму у поляков появилось желание жить, несмотря на все несчастья, и стремление убивать, чтобы выжить.

Осознание этого пришло, конечно, много позже, уже в зрелые годы. А пока я возвращался домой, и слово «дом» ассоциировалось у меня с продуктовым изобилием и мягкой, теплой постелью.

Даже при том, что теперь мы ехали на телеге, запряженной лошадью, нам потребовалось несколько недель, чтобы добраться до Газеловки. По сравнению с нашим двухлетним странствием на восток пешком это путешествие казалось необыкновенно приятным, несмотря на то что мы ехали по опустошенной войной стране, редко ночевали под крышей и по-прежнему испытывали чувство голода. Зато нам не приходилось прятаться от вражеских солдат. Нет, война с большевиками продолжалась, но мы ее оставили позади, и, хотя воспоминания о Сапезанке время от времени посещали нас, мы все больше думали о будущем.

Жарким летним днем 1919 года мы въехали на холм, с которого можно было увидеть нашу деревню. Мы остановились под тремя старыми липами, в ветвях которых гудели тысячи пчел. Заслонив глаза от солнца, всматривались в лежащую перед нами долину.

– Дети, смотрите, все как прежде. Ничего не изменилось, – воскликнула мать.

Долго мы простояли в тишине, пока Антек не нарушил ее вопросом:

– А где церковь? Я ее не вижу.

– Сожжена. Разве ты не помнишь? – ответила мать.

– А дома?

– Сожжены. Ты что, забыл?!

– И усадьба?

– Усадьба осталась. По крайней мере, ее стены. А теперь вперед, дети!

Мы скатились с холма в облаках пыли, переехали вброд речку и выбрались на другой берег, не встретив ни единой живой души. В деревню въехали, так никого и не встретив, хотя из двух полуразрушенных домов поднимались струйки дыма. Проехали по аллее, обсаженной тополями, объехали пруд и остановились у крыльца.

– Вот мы и дома, дети, – в волнении произнесла мать.

Не много осталось от нашего дома. Перед нами был только его остов. В пожаре выстояли кирпичные стены да часть крыши. Двери, окна и полы сгорели, а может, их использовали как топливо. В углах комнат в кучах щебня и пепла росли сорняки. Надворные постройки были не в лучшем состоянии.

– Дом разрушен. Но это единственный дом, который у нас есть. Дети, мы остаемся.

Мы остались и выстояли, хотя были моменты, когда мать теряла силы от перенапряжения. Приходилось опять начинать жизнь на пустом месте.

Земля была, но на ней росли только сорняки, и не хватало рук, чтобы обработать ее. Мы нашли плуги и бороны, но из рабочего скота у нас была только одна лошадь, на которой мы приехали домой. Не было ни семян для посева, ни картошки для посадки, ни удобрений.

Крестьяне в нашей деревне были в таком же положении. Пережившие вторжение вражеских армий, они возвращались в деревню со всех концов страны и сталкивались с теми же проблемами. Они ждали помощи от нас. Но чем мы могли им помочь?

Теперь мы не зависели от погоды: две комнаты были приведены в состояние, пригодное для нормальной жизни. И конечно, мы позаботились о лошади, сделав ей некое подобие стойла. Никто из нас никогда не занимался столярным или плотницким делом, но «необходимость – лучший учитель», как говорит польская поговорка, и мы познали ее на собственном опыте.

Мать опять вернулась к гаданию, получая в качестве платы несколько яиц, хлеб и курицу. Хлеб мы съели, а яйца подложили под курицу, и она вывела цыплят. Вид желтых пушистых комочков, копошащихся во дворе, привел всех в отличное настроение. Они были для нас признаком возрождающейся жизни.

– Если бы мы смогли достать зерно для посева, – размышляла мать, – то в следующем году у нас был бы хлеб. Ох, хоть бы отец поскорее вернулся домой...

Но отец не возвращался. В ответ на многочисленные запросы мы наконец получили официальное письмо. В нем говорилось:

«С прискорбием сообщаем, что, по установленным данным, Антон Газел из Газеловки Краковского уезда казнен немцами на Силезском фронте как один из организаторов подразделений независимой польской армии, сформированных после разгрома австрийской армии. Он похоронен в общей могиле, о точном местонахождении которой вам будет сообщено позже».

Я не помнил отца, но плакал, потому что видел, что плачут остальные. Отца забрали в армию, когда я еще лежал в колыбели. Я плакал, потому что мы надеялись на его возвращение, считая, что все сразу изменится к лучшему, стоит нашему отцу вернуться домой. Теперь я понял, что он никогда не вернется, и я буду одним из тех, кого называют «военные сироты». Я ненавидел эти слова, и на это были свои причины.

Я плакал еще и потому, что мать, перечитав несколько раз письмо и плача вместе с нами, занялась делами, словно ничего не случилось. Но неожиданно она разрыдалась и бросилась в истерике на кровать. Мы замолчали; мы уже просто не могли плакать. Мать пришла в себя только поздно вечером. Она позвала нас и, глядя воспаленными глазами, сказала:

– Послушайте, дети. Если бы отец вернулся, все стало бы намного проще. Но теперь нам придется все делать самим, чтобы не умереть от голода в собственном доме. Мы будем жить. Мы будем жить, с Божией помощью мы будем жить! И когда-нибудь мы отомстим, если не это поколение, то следующее. Вы должны помнить об этом! Я никогда не буду учить вас милосердию, дети, никогда!

Наступили голодные годы. С 1919-го по 1921 год мы существовали в основном благодаря нашему с Антеком умению заманивать в ловушку и убивать дичь. Но не всегда нам сопутствовала удача. Олени стали очень пугливы, куропатки исчезли, как, впрочем, и зайцы, которых раньше в наших местах водилось несметное количество. Мы опять голодали. У нас была земля, но не было сельскохозяйственных орудий и домашних животных.

В конце 1921 года в деревне появился Томаш. Он часто навещал нас в ту зиму, а весной женился на нашей матери.

После этого наши дела заметно улучшились. Томаш, провернув какие-то операции, в которых мы ничего не понимали, получил деньги из Америки, где он жил до войны. Благодаря этому мы наняли рабочих, купили несколько коров и лошадей. Газеловка ожила. Мама, которую в течение нескольких лет мы видели только уставшей и озабоченной, стала чаще улыбаться."

Антек уехал учиться в Краков, а мы с Лидой ездили верхом на нашей старой лошади в местную школу, расположенную в нескольких километрах от Газеловки.

Я не отличался прилежностью. Мне гораздо больше, чем сидеть за партой, нравилось гулять по лесу, наблюдать за животными и птицами, брести по их следам, проверять гнезда, свитые на деревьях. Я влезал на самые высокие деревья, удобно устраивался в развилке ветвей и мог часами мечтать, следя за плывущими облаками, пока какая-нибудь птица, недовольная моим присутствием рядом с ее гнездом, не начинала выражать свое отношение к незваному гостю резкими криками.

В 1924 году мать, Лида и я поплыли в Америку, куда несколькими месяцами раньше отправился Томаш. Дело в том, что все деньги Томаш израсходовал на восстановление нашего имения, а сделать надо было еще очень много. Требовались средства. Поэтому Томаш, который все еще оставался американским гражданином, решил вернуться в Америку, заняться подрядной работой и за несколько лет заработать деньги, в которых так все нуждались. Мы уехали, поручив хозяйство брату Томаша. Антек остался в Кракове на попечении тети.

Мы вернулись в Польшу в 1926 году. Антек уже учился в университете, а мы с Лидой стали ходить в среднюю школу.

Мать, несмотря на мой отчаянный протест, хотела, чтобы я стал священником, и два года мне пришлось учиться в богословской школе. Но потом я взбунтовался, пошел добровольцем в армию и был направлен на офицерские курсы войск связи в учебный центр, расположенный в Згеже, недалеко от Варшавы. По окончании курсов меня направили в небольшое подразделение, базировавшееся в Станиславе, на юго-востоке Польши. Подразделение занималось перехватом и расшифровкой советских сообщений и определяло местонахождение советских передвижных передатчиков.

Я прослужил уже почти год, когда меня вызвал командир и спросил, не соглашусь ли я пробраться на советскую территорию, чтобы добыть информацию о новых типах передатчиков. Я согласился.

– Отлично. Сначала отправишься в Скалу, в нашу часть, где получишь четкие инструкции и познакомишься с одним из наших «подпольщиков», который будет твоим проводником и советчиком. Он знает свое дело. Твоя задача – добыть данные, а его – доставить тебя туда и обратно.

Я прибыл в Скалу вечером, где меня встретил одетый в гражданскую одежду мужчина с лошадью, запряженной санями. Мы дважды объехали город, прежде чем двинуться на юг. Спустя час мы подъехали к пограничному посту. Дневальный накормил меня обедом, а затем отвел в комнату, где я мог отдыхать до утра.

Я долго не засыпал, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам. Вот прошла смена патрулей. Зазвенели тарелки и чашки. Зазвонил телефон, откуда-то неподалеку раздались звуки «морзянки».

Как я себя чувствовал? Не то чтобы боялся, нет, скорее опасался. Я не испытывал особого восторга по поводу предстоящего мероприятия, и дело было даже не в патриотизме или чувстве долга. Я был один. Узнает ли о моем поступке мать, если… если я не вернусь? И как скоро она узнает о гибели своего сына? Заплачет ли она? А кто еще? Янка? Она не заплачет. Почему она никогда не пишет мне? Я тоже не буду. Так ей и надо...

Проснувшись, я обнаружил рядом с кроватью полный комплект лыжных принадлежностей. Вероятно, я крепко спал, поскольку не слышал, когда все это принесли.

Я завтракал, когда в комнату вошли армейский капитан и мужчина в штатском. Я встал по стойке «смирно». Капитан внимательно оглядел меня с ног до головы.

– Ты часто ходил на лыжах в последнее время? – поинтересовался он.

– Только если выпадал свободный день, пан капитан.

– Ты здоров?

– Да, пан капитан, я никогда...

– Хорошо, хорошо. Садись, – прервал он меня. – Сколько тебе лет?

Конечно, он уже получил всю информацию обо мне и прекрасно знал, сколько мне лет.

– Двадцать, пан капитан.

Он строго посмотрел на меня. Затем, обращаясь к штатскому, сказал, указывая на меня.

– Это младший офицер Газел. Он пойдет с вами.

– До нашего возвращения будешь называть меня Йозеф, – обменявшись со мной рукопожатиями, сказал штатский.

Затем Йозеф коротко рассказал о предстоящей операции.

– Их группа проводит зимние маневры приблизительно в двадцати километрах по ту сторону границы. Густо заросшая территория, лес. Вот здесь, – он указал место на карте, – проходит железная дорога. Если все будет проходить как прошлой зимой, то по окончании маневров они должны погрузиться в поезд на запасном пути. Сейчас они находятся тут, – он вновь указал место на карте, – и мы должны перехватить их прежде, чем они уедут. У нас примерно два дня, чтобы перейти на ту сторону между тремя и четырьмя часами утра. Здесь все должно быть нормально. Идет снег, и он скроет наши следы.

Дневальный принес рюкзак и белый комбинезон.

Йозеф говорил коротко и ясно, не тратя лишних слов:

– Комбинезон нужен для маскировки. Теперь посмотри, что в рюкзаке. Продукты и кое-что из одежды. Не бери ничего лишнего. Нам придется быстро перемещаться. Если на тебе будет лишний груз, ты вспотеешь, а лежа на снегу, можешь замерзнуть и начнешь кашлять. Это недопустимо.

Я внимательно обследовал содержимое рюкзака: твердая колбаса, свиной жир, кусок свинины, около фунта сахара, фляжка с ромом и охотничий нож. И все?!

– Какое возьмем оружие? – спросил я.

– Никакого. От него много шума. Ты обязательно воспользуешься им – слишком большой соблазн. Нам следует соблюдать тишину. При необходимости используй нож.

– Да, конечно, – с неуверенностью в голосе отозвался я.

В этот момент капитан вынул из кармана маленький кожаный кошелек и протянул мне.

– Повесь на шею и не забудь вернуть мне по возвращении. В нем несколько золотых колец с бриллиантами.

Вероятно, у меня был очень удивленный вид, поскольку Йозеф поспешил объяснить:

– Это на случай, если тебя поймают. Они решат, что ты обычный контрабандист.

Затем Йозеф посоветовал мне опробовать лыжи, примерить комбинезон и отдохнуть.

– Попытайся заснуть. Придется не спать двое суток, – объяснил Йозеф. – Мы будем все время в пути. Много не ешь, это вредно перед дорогой.

Йозеф разбудил меня после полуночи. Он был в лыжном костюме, поверх которого был надет белый комбинезон. Мы позавтракали. Перед выходом Йозеф дал мне последние указания:

– Держись рядом или позади меня. Никаких разговоров. Делай то же, что я. Если разойдемся, оставайся на том месте, где мы виделись последний раз. Не кричи. Не издавай никаких звуков. Стой молча. Если я не вернусь в течение часа, поворачивай обратно и следуй по компасу на запад. Сам вперед не иди. Ничего не получится.

Мы выехали на лыжах в сопровождении пограничного патруля. Шли в полном молчании. Падал густой снег, было ветрено, и я чувствовал, как лыжи разрезают сугробы. Никто не произносил ни слова, и лишь иногда раздавался свистящий звук от случайного соприкосновения лыж. И хотя Йозеф был от меня всего лишь на расстоянии длины лыж, я видел только очертания его фигуры на фоне снега.

Мы въехали в лес и остановились. Приблизился еще один патруль. Обменялся с сопровождавшим нас патрулем информацией. Мы были примерно в сотне метров от границы, от вырубки леса.

– Никакой инициативы, – напомнил Йозеф, – следуй за мной.

Не попрощавшись с патрулями, мы сняли лыжи, немного углубились в лес, остановились под деревом и прислушались. Затем еще немного прошли и опять остановились, прислушиваясь. И так до тех пор, пока не подошли к открытому пространству – вырубке.

За нами была черная стена леса. Мы залегли в снег, слившись с его белизной, и стали ждать русский патруль. Он прошел довольно шумно вскоре после нашего прихода, и я уже приготовился встать, но Йозеф удержал меня. За первым патрулем примерно на расстоянии сотни метров шел второй, причем в абсолютной тишине. Вот теперь мы смогли встать и продолжить путь. Пройдя несколько сотен метров, мы сделали остановку.

– Я думал, они ходят с собаками, – прошептал я.

– Мы отравили всех собак, которые у них были. А быстро вырастить и обучить собак у них нет ни времени, ни возможности.

Мы продвигались вперед с лыжами в руках, поскольку в густом лесу от них не было никакого толку. Я шел не разбирая дороги, цепляясь за ветки и ударяясь о стволы деревьев. Временами приходилось хвататься друг за друга, чтобы не потеряться в темноте.

Так мы шли несколько часов. По-прежнему валил густой снег. А когда рассвело, я услышал лай собак и увидел маленькую деревушку. Мы остановились на опушке леса и в течение часа наблюдали за обстановкой, а потом подошли к одному из домов. Йозеф мгновенно успокоил собаку, которая при виде нас зашлась в лае. Со скрипом открылась дверь, высунулась рука и жестом пригласила нас войти. Лыжи у нас забрали и куда-то спрятали. Дали горячего чая и хлеба с маслом. Потом меня провели на чердак и показали место, где можно отдохнуть.

– Я приду позже, – сказал Йозеф.

Когда он пришел и зарылся в сено рядом со мной, собираясь поспать, я не выдержал и спросил:

– Почему он делает это? – имея в виду хозяина дома.

– Он белорус. Борется с большевиками. Ненавидит их. Ему платят, как и мне.

– Я думал...

– Нет, – прервал меня Йозеф. – Мне платят. Я профессионал. Это моя работа.

Я молча обдумывал сказанное.

– Тебе это кажется странным? – спросил Йозеф.

– Да, я считал, что вы делаете это...

– Ради удовольствия? Ради благодарности? Ради медалей?

В его голосе явно слышалась насмешка.

– Так вы делаете это только ради денег?

– Они хорошо платят. У меня семья, вернее, то, что от нее осталось.

– А что случилось с вашей семьей?

– Убили. Большевистская конница.

– Простите.

Йозеф зевнул и зарылся поглубже в сено.

– Когда мы выходим? – спросил я.

– Пока переждем. Хозяин говорит, что они сами придут сюда.

Часть большевистской армии, принимавшая участие в маневрах, пришла в деревню. В полдень меня разбудил поднятый русскими шум: раздавались приказы, смех и брань. Я услышал, как несколько человек вошли в дом и занялись приготовлением пищи, переговариваясь с хозяином. Издалека до меня доносился лошадиный топот, грохот телег, лязг металла.

Мне стало не по себе, но присутствие рядом невозмутимого Йозефа придавало уверенности. Был напряженный момент, когда я не смог сдержаться, как ни пытался, и чихнул. Но этот звук потонул в шуме голосов, и никто не полез обследовать чердак.

Через несколько часов мы услышали условный сигнал, и Йозеф спустился вниз. Вернувшись, он сообщил, что, как и ожидал, советские солдаты будут садиться в поезд на запасном пути в нескольких километрах отсюда, вероятнее всего, завтра. Вся тяжелая техника находится в деревне, но радиостанции, скорее всего, здесь нет. Обычно она располагается в штабе, который вряд ли пока будет двигаться с места.

– Как мы проберемся туда? Нас наверняка заметят, – разволновался я.

– С наступлением темноты вернемся в лес. Пройдем в обход и наутро выйдем к запасному пути, но с другой стороны. Там будем дожидаться удобного случая. Он может наступить… а может и нет.

Когда совсем стемнело, мы вышли из дома и углубились в лес. Сквозь лесную чащу мы пробирались с лыжами на плече, утопая по пояс в снегу, но, когда деревья расступались, надевали лыжи. Один раз мы сделали привал. Сели на поваленное дерево и перекусили хлебом и колбасой. От большого глотка из фляжки, завершившего трапезу, спасительное тепло растеклось по жилам.

Ориентируясь по компасу, мы все же не смогли точно определить наше местонахождение, поэтому нам пришлось осторожно проползти вдоль железнодорожного пути, чтобы найти нужное место. Утро только занималось, когда мы, абсолютно измотанные, выбрались на опушку леса в двухстах метрах от станционных построек и увидели на запасных путях несколько грузовых платформ и крытых товарных вагонов.

Мы спрятались под молодые ели, стоявшие так близко друг к другу, что лежащий на них снег образовал своего рода навес и земля под ними осталась сухой. Возмущенный нашим вторжением заяц выскочил из облюбованного укрытия и поскакал в поисках нового места для отдыха. Тишину нарушало только шипение локомотива, шепот ветра, перебирающего верхушки деревьев, и шуршание снежных хлопьев, падающих с ветвей.

Нам были хорошо видны уходящие влево рельсы и лесная просека, как раз напротив нас, достаточно широкая, чтобы по ней мог проехать грузовик.

Справа у станционных построек стояли конные повозки, сани, четыре полевые пушки и передвижная кухня, над которой вился дымок. Когда стало светлее, я смог разглядеть вырисовывавшуюся на фоне неба телескопическую мачту передвижной радиостанции и расходящиеся от нее антенны, образующие подобие зонтика. Мы не видели охрану, но полагали, что она где-то рядом со станцией; солдаты наверняка непрерывно караулили этот объект. Мы могли незаметно пересечь пути и подобраться к палатке с радиостанцией, но проблема заключалась в том, что станция работала. Было непонятно, как получить то, ради чего мы проделали весь этот путь. Не могли же мы вернуться с пустыми руками!

День тянулся мучительно долго. Мы закоченели. Пока один из нас вел наблюдение, другой разминал ноги и растирал лицо и уши. Мы съели почти весь паек и допили ром.

В полдень на станции началось оживление. Пушки вручную стали затаскивать по деревянным сходням на открытые товарные платформы; за ними последовали повозки. И только с наступлением сумерек опустилась мачта и солдаты стали сматывать антенны. Палатку, в которой располагалась радиостанция, свернули и станцию втащили в крытый товарный вагон.

Мы напряженно наблюдали за происходящим.

– Если они останутся на ночь, – прошептал Йозеф, – у нас появится шанс.

Быстро темнело. Подошел локомотив, заработали сцепщики вагонов.

– Похоже, они собираются уехать сегодня вечером. Нам надо действовать очень быстро. У тебя есть фонарь? – спросил Йозеф.

– Да.

– Рискнем?

– Д-да.

– Видишь, где пути поворачивают направо, вот там? – Для убедительности он указал рукой.

– Да.

– Видишь, поезд постепенно становится все длиннее, и они все дальше отходят от станции? Машинист из окна следит за сцепкой и ему некогда смотреть по сторонам. Ты сможешь быстро запрыгнуть в вагон и взять то, что надо, и выскочить? – быстро проговорил Йозеф.

На первый взгляд все казалось достаточно просто. Было уже темно, и только фонари стрелочников и яркий свет паровозной топки разрывали тьму. Мы оставили рюкзаки в укрытии под елями и поползли к тому месту, где рельсы изгибались вправо. Добравшись, сели передохнуть.

У меня учащенно билось сердце и кровь стучала в висках. Трясущимися руками я засунул охотничий нож в карман, где уже лежали фонарик, блокнот и карандаш. Я весь дрожал, но не от холода. Нужный вагон приблизился.

– Давай, – услышал я шепот Йозефа, и он подтолкнул меня вперед, – и помни – никаких следов! Жду тебя здесь.

Я впрыгнул в открытую дверь вагона, закрыл ее и включил фонарик. Поезд остановился, а затем двинулся обратно к станции. Я нашел четыре гайки-барашка на крышке передатчика, отвинтил их, снял панель, стал делать эскиз, подсвечивая себе, и тут обнаружил, что на внутренней стороне панели, которую я только что снял, имеется схема и инструкция. Я принялся поспешно копировать… скорее… еще скорее...

Тут поезд остановился у станционных построек, и я услышал русскую речь. Казалось, прошли часы, прежде чем состав опять пришел в движение. Я продолжил свое занятие. Через несколько минут все было готово. Я установил панель на место, закрутил гайки и спрятал блокнот в карман.

Я ждал, когда вагон подъедет к нужному месту и я смогу выпрыгнуть. Тут поезд остановился, дверь резко отодвинулась, в нее влетели какие-то инструменты, а следом запрыгнул человек в форме. Поезд тронулся.

Он не сразу заметил меня. Пока он сидел на полу, свесив ноги наружу, он и не подозревал о моем существовании, но когда включил фонарик, чтобы собрать брошенные инструменты, луч выхватил мои ноги. Луч полз все выше и добрался до моего лица.

– Ты кто такой? – удивленно спросил русский.

В ответ я направил на него свой фонарик и увидел руку, схватившуюся за кобуру.

Я пнул его ногой в тяжелом лыжном ботинке, и он упал навзничь. Поезд начал входить в поворот. Русский неожиданно сел. Схватив тяжелый ключ, я ударил его по голове его же инструментом. Он покачнулся и вывалился наружу. Я выпрыгнул из вагона. Поезд опять двигался к станции.

В этот момент я ничего не соображал. Йозеф был на месте.

– Он умер? – услышал я вопрос.

– Не знаю. Думаю, что умер.

– Лучше убедиться. Жди здесь, – сказал Йозеф и, согнувшись, побежал к лежащему человеку.

Состав возвращался. Йозеф подтащил неподвижное тело, уложил его на рельсах и вернулся ко мне. Поезд переехал тело и вновь вернулся к станции, а мы скрылись в лесу.

– Они решат, что с ним произошел несчастный случай, – заметил Йозеф пока мы доставали спрятанные рюкзаки. – А теперь давай двигаться обратно.

Всю ночь мы шли по снегу и к рассвету дошли до границы. Только днем нам удалось пересечь границу, поскольку мы сбились с пути и долго не могли найти место, заранее оговоренное с нашими пограничниками.

Я был сильно измотан, однако мне не дали отдохнуть до тех пор, пока я не показал записи капитану и не ответил на все его вопросы.

Глава 4

Получив двухнедельный отпуск, я провел его в Газеловке. Ходил на лыжах, охотился, обошел и объехал всех соседей. В общем, отдыхал в свое удовольствие. Когда пришло время возвращаться в Станислав, всем было ясно, что я не испытываю особого восторга по этому поводу.

– Ты не слишком-то любишь армию, сынок? – спросила мать.

– Армия – это дисциплина, а я ее ненавижу. Нельзя даже чихнуть, не спросив разрешения. Я бы предпочел быть штатским...

– Без профессии, без образования? Учеба в университете стоит дорого.

– Мой командир говорил что-то о своей идеи, связанной с военным образованием. Когда вернусь, все у него выясню.

Идея оказалась интересной. Служба радиоразведки нуждалась в технически грамотных офицерах и была готова обучать людей, уже имевших некоторый опыт в этой области, выводя их на уровень университетского стандарта. Если мне это подходит, меня освободят от дальнейшего прохождения службы и направят на работу в центр связи в Варшаве, где я буду работать на разведку, одновременно проходя университетский курс по специальности «радиосвязь». Я согласился и подписал необходимые документы.

К тому времени Антек переехал в Варшаву, и в течение двух лет, пока я набирался знаний и параллельно работал в центре связи, мы жили вместе. Я получил степень, и мне предложили штатное место «с продвижением по службе каждые пять лет, а в случае исключительных способностей и выдающихся заслуг – каждые три года». Перспектива год за годом работать в одном и том же здании, в одной и той же комнате, с одними и теми же людьми, ходить на работу по одному маршруту, приходить в одно и то же время была не для меня. Я не мог смириться с этим и отказался от назначения. Мне хотелось повидать мир. Самый простой путь, как мне казалось, – пойти плавать. Я стал радистом и несколько по-настоящему счастливых лет ходил на разных судах по многим морям, побывал во многих странах, стоял на якоре в различных портах. Это были беззаботные годы, когда я набирался опыта и новых впечатлений, годы странствий, оставившие только приятные воспоминания.

В начале июля 1939 года, возвращаясь из Средиземноморья, мы зашли в Антверпен, где консульский чиновник вручил мне официальное письмо. В нем говорилось:

«Второму лейтенанту запаса Стефану Газелу. По прибытии в Гдыню вам следует покинуть судно и вернуться в Варшаву, где надлежит явиться в ваш полк связи для получения дальнейших распоряжений».

Чиновник, знавший о содержании письма, сказал:

– Похоже на подготовку к мобилизации. Вы не единственный, кого вызывают. Собирают всех специалистов. Думаете, надвигается война?

– У меня нет никаких соображений по этому поводу, – признался я.

Из Антверпена нам приказали вернуться в Дюнкерк, где мы загрузили французские танки, а оттуда направились в Гдыню. Но пошли не как прежде, через Кильский канал, а через Скагеррак. Я получил приказ сообщать о любых передвижениях немецких военных кораблей. Напряжение росло и еще более усилилось, когда мы пришли в Гдыню; пока мы стояли под разгрузкой, док был оцеплен военными.

Я попрощался с товарищами на судне и с друзьями в Гдыне и ночным поездом уехал в Варшаву, куда прибыл утром следующего дня.

Первым делом я навестил Антека. За то время, что мы не виделись, он женился, и его жена Ядьзя ждала ребенка. Антек был всерьез обеспокоен.

– Не знаю, куда отправить жену, если начнется война. Ведь Варшаву будут бомбить.

– Думаешь, начнется война?

– Не знаю, но атмосфера напряженная. Идет призыв резервистов, ты – только один из многих, и немцы усиливают пропаганду против нас. Когда ты должен явиться в свой полк?

– Немного побуду у вас.

– Зайди ко мне попрощаться, если тебя отправят из Варшавы.

– Конечно. Хотя, я думаю, что меня вызвали на переподготовку.

Как я ошибался! Я понял это сразу же по прибытии в полк, располагавшийся в предместьях Варшавы. Здесь царила страшная суматоха. Резервисты, офицеры и рядовые в срочном порядке решали все насущные вопросы, связанные с обмундированием, снаряжением, продовольствием и назначением.

Когда я явился к командиру батальона, он с подозрением оглядел меня:

– Вы слишком молоды, чтобы командовать, Газел, но, кажется, вы прошли специальное обучение. Значит, так. Я дам вам двух кадровых сержантов, людей старой закалки, способных поддерживать дисциплину.

– Благодарю, пан майор.

– Вы примете командование ротой связи, моторизованной, оснащенной абсолютно новым оборудованием. В вашем распоряжении будет двадцать пять грузовиков и фургонов. Научите ваших людей обращаться с аппаратурой. Начните прямо сегодня.

– Есть, пан майор.

– И пусть держат рот на замке.

– Есть, пан майор.

– И никаких увольнений. Это касается и вас.

– Е-с-ть, пан майор.

Я был очень занят первые три недели августа: знакомился с подчиненными, изучал оборудование, проводил занятия. У меня почти не было времени, чтобы читать газеты или слушать радио. 22 августа Ядьзя устраивала вечер, и мне удалось добиться увольнительной, чтобы пойти в гости. Мое присутствие в военной форме повернуло беседу в привычное русло. Всех волновал один вопрос: будет ли война?

Мнения разделились. Большинство считало, что войны не будет. Тадеуш, приятель Антека, утверждал, что немцы не пойдут на риск. Если они развяжут войну, британцы на следующий день свернут им шею. «Вы же знаете, – заявил Тадеуш, – что заключено польско-британское соглашение. У Британии мощные военно-морские силы и воздушный флот».

Никто не вспомнил о Советской России, и никто, конечно, не знал, что в этот день, 22 августа 1939 года, Гитлер выступил перед командующими вермахта (об этом свидетельствуют документы Нюрнбергского процесса).

«1 сентября начнется нападение на Польшу, – заявил Гитлер. – Уничтожение Польши – наша первейшая задача. Даже если на Западе вспыхнет война, нашей первой задачей будет уничтожение Польши. Никакого милосердия. Будьте жестоки. Будьте безжалостны. Мы должны выйти к рекам Висла и Нарев. Учитывая наше военное превосходство, мы разгромим поляков. Мы должны разгромить все центры польского сопротивления. Наша цель – полное уничтожение Польши».

Естественно, мы ничего не знали об этом, и вечер у Ядьзи удался на славу.

Но уже на следующий день мой полк был приведен в состояние боевой готовности. Нам выдали боевые патроны, и командирам подразделений было объявлено, к каким армейским группам прикомандированы их подразделения. Моя рота направлялась в шестую армейскую группу, в юго-восточную Польшу. Ночью мы начали погрузку в вагоны.

Я позвонил Антеку, и он примчался, чтобы проводить меня. У нас было ничтожно мало времени, да и что мы могли сказать друг другу. Теперь мы понимали, что война неизбежна.

– Береги себя, Стефан, и пиши маме, – наставлял меня Антек. – Она слишком хорошо помнит последнюю войну и будет волноваться за тебя.

– Бедная мама! А что ты решил в отношении Ядьзи?

– Теперь уже слишком поздно что-то предпринимать. Мы остаемся в Варшаве.

Тут подошел ординарец.

– Если бы здесь была мама, – сказал Антек, – она бы нашла соответствующие случаю патриотические слова. У меня их нет. Береги себя, Стефан, не геройствуй. Вернись живым.

– Попытаюсь, Антек. Увидимся, когда все кончится. Ведь это не может долго продлиться, правда?

Время вышло. Я смотрел вслед Антеку. Уходя, он несколько раз обернулся. Его младший брат уходил на войну.

Глава 5

Ночью мы выехали из Варшавы на юго-восток Польши в Жешув. Через два дня были на месте. По ходу следования на запасных путях и железнодорожных станциях мы видели много поездов с солдатами. Мы были готовы к тому, что в любой момент могут появиться немецкие самолеты, и, даже когда заметили в небе свой самолет, на всякий случай ощетинились винтовками и пулеметами. Чем черт не шутит?!

Мы разбили лагерь в предместьях Жешува. Замаскировали передатчики и спрятали грузовики и фургоны в овраге. Люди разместились в палатках и в близлежащих домах. Штаб обосновался в городе, и туда протянули из лагеря телефонные линии. Запаслись продовольствием. Несколько дней все было спокойно, не считая ежедневных смотров, посещений высшего военного начальства и обрушившегося на нас вала инструкций.

В последнюю августовскую ночь 1939 года, собираясь лечь спать, я распорядился разбудить меня в шесть утра. Ординарцу не пришлось выполнить моего распоряжения. Примерно в пять утра 1 сентября сквозь сон я услышал звуки взрывов. Выскочив из палатки, столкнулся со своим сержантом.

– Началось, пан лейтенант. Началось! – закричал он.

– Глупости. Это просто учебная тревога.

– Если это так, то летчики сошли с ума. Они стреляют боевыми патронами! – кричал он, указывая в небо.

В прозрачном утреннем небе над Жешувом мы увидели серебристые самолеты. Их фюзеляжи сверкали на солнце, составляя контраст с клубами черного дыма, которые они оставляли за собой.

Вокруг нас собралась толпа людей, тревожно следящая за самолетами. Со стороны города доносились звуки тяжелых разрывов.

– Они бомбят город, пан лейтенант! – настаивал сержант, но я упорно не хотел в это верить.

– Не было объявления войны. Они не могли просто так начать войну! – упорствовал я.

И даже когда над центром города встал столб дыма и завыли сирены, оповещающие о воздушном нападении, мой мозг отказывался верить в происходящее. Зазвонил телефон: на линии был штаб.

– Нас бомбят немецкие самолеты. Немцы наступают по всей границе. Без объявления войны. В городе пожары, есть раненые и убитые. Это война.

Закончив разговор, я вышел из палатки и встретил вопросительный взгляд старшего сержанта.

– Началась война, сержант. Стройте людей.

Спустя несколько минут личный состав выстроился у моей палатки, и я собрался объявить им о начале войны. Но в этом уже не было необходимости. Двухмоторный самолет с явно различимой свастикой на бреющем полете пролетал над нашими головами, поливая свинцом все вокруг. Мы бросились на землю. Когда позже меня спрашивали, как я перемещался по югу Польши в начале осени 1939 года, я отвечал, что все зависело от длины прыжка. Да, да, я не оговорился, все зависело, как далеко я был от земли: просто стоял или выпрыгивал из мчащегося грузовика, чтобы лечь на землю, а затем заползти в укрытие, в то время как вражеский самолет сбрасывал бомбы или обрушивал ураганный огонь.

В это утро Жешув пережил еще два налета немецкой авиации, а потом до конца дня все было тихо. Из сообщений по радио мы узнали, что на всей польско-немецкой границе идут ожесточенные бои; часто звучали сводки о налетах на польские села и города. Мы предполагали, что это произойдет, но не знали когда, и были практически не готовы к обороне. Наше вооружение по сравнению с немецким не выдерживало никакой критики. Что мы могли противопоставить воздушной мощи противника, господствующего в небе над Польшей? Всего лишь несколько десятков истребителей[1].

Мои передатчики раскалились от напряженной работы. Взводы особого назначения поддерживали связь с армейской группой, передавая и получая информацию, определяя местонахождение и наводя самолеты с помощью радиолокационной станции. Другая группа занималась радиоперехватом. Пойманные немецкие сообщения пересылалась в штаб, в службу радиоразведки.

Война началась, но, несмотря на бомбежки и обстрелы, мы все еще не могли в это поверить.

Осознание случившегося пришло утром следующего дня. На рассвете немцы опять совершили воздушный налет на Жешув, и тысячи беженцев двинулись в восточном направлении по дороге, проходящей в нескольких сотнях метров от нашего расположения. Немецкие бомбардировщики, сбросив бомбы в гущу людей, заполонивших дороги, добивали оставшихся в живых из пулеметов. Потрясенные происходящим, чувствуя полную беспомощность, мы с ужасом наблюдали за дорогой из оврага, в котором находились наши замаскированные передатчики. Кто-то пытался стрелять из винтовки по самолетам со свастикой, кто-то грозил им кулаками. Когда самолеты улетели, мы выбежали на дорогу, чтобы оказать помощь.

В живых осталось всего несколько человек. С трудом встав на ноги, покачиваясь, они вдруг бросились бежать. Некоторые, беспомощно оглядываясь по сторонам, искали близких. Со всех сторон неслись стоны и крики о помощи. Дорога была усеяна трупами; некоторые превратились в бесформенную массу. Страшная смесь из разорванной плоти, человеческой и лошадиной, вещей, продуктов, сломанных телег, пропитанной кровью земли устилала дорогу.

Картина массового убийства потрясла меня до глубины души. Я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги, и был вынужден сесть на край оврага. Меня трясло как в лихорадке. Немного придя в себя, я с трудом встал и понял, что надо действовать. Увидев руку, высовывающуюся из кучи развороченной бомбой земли, я наклонился, собрался с силами и, потянув, упал на спину. Тела не было; я вытянул одну руку. Это испытание оказалось мне не под силу; никогда еще мне не было так плохо.

В то утро немцы еще два раза бомбили Жешув. Люди в панике покидали город, но движение по дороге замедлилось. После первого налета телеги и машины с трудом двигались по изуродованной воронками от снарядов, устланной трупами дороге. Последний налет довершил картину массового убийства мирного населения.

Наступила ночь. Все было тихо, но я не мог заснуть, прокручивая в памяти страшные картины прошедшего дня. Тысячи беженцев, двигающихся в восточном направлении, сотни тел, захороненных в общей могиле у дороги, вызвали в моей памяти воспоминания детства: наши скитания, мать, крепко сжимающую мою руку всякий раз, когда до нас доносились орудийные залпы. Память услужливо возвращала меня в те годы. Стоило мне закрыть глаза, и перед мысленным взором возникла картина раннего детства. Мы все, Антек, Лида и я, растерянные, голодные, в постоянных поисках пищи, тепла и крова, сгрудились вокруг матери.

Что с мамой? Как она сейчас? Газеловка восточнее Кракова, а значит, теперь она на передней линии фронта. Находилась ли мать среди тысяч беженцев на дороге во время немецкой бомбежки? А может быть, она была среди тех, кто этой ночью шел мимо нашего лагеря, не подозревая, что ее малыш находится в нескольких сотнях метров от дороги? А может, ее изуродованное до неузнаваемости тело захоронили мои люди в общей могиле?

Ночь дала возможность передохнуть от бомбежек, но сон не шел. Лежа с открытыми глазами, я вновь и вновь повторял себе: «Это война, это война. Людей убивают. Меня тоже могут убить и похоронить в общей могиле. Буду ли я убит? Или этого удастся избежать? Не все ли равно немцам, жив я или мертв? Сколько людей умрет, пока закончится война? Неужели мы все умрем? Я не хочу умирать. Я хочу жить».

Я вспомнил лицо матери, вспыхнувшее болью и гневом, когда она смотрела на наш дом, уничтоженный врагами, ее сжатые до боли кулаки и слова клятвы, обращенные в пространство: «Я научу своих детей ненавидеть вас! Я научу их жить и убивать!»

«Интересно, – подумал я, – могу ли я сбить немецкий самолет из револьвера? В округе нет немцев. Фронт в Кракове».

Было еще темно, когда меня вызвали в штаб в Жешув. Пока я находился в штабе, прозвучал сигнал воздушной тревоги, но бомбардировки не было. Я получил шифры и вернулся в лагерь. Возвращаясь обратно мимо поста, я обратил внимание, что нет часового, который должен охранять лагерь и не пускать в него гражданских лиц. Оглядевшись, я увидел, что он лежит на земле, а рядом валяется винтовка.

– Часовой!

Молчание.

– Часовой!

Никакой реакции.

Я вышел из машины и подошел к лежащему на земле солдату. Стоило мне наклониться, как прозвучал выстрел и рядом со мной взлетел фонтанчик земли.

«Что это, черт возьми?! – Я перевернул часового и увидел у него на губах кровавую пену. – Ничего не понимаю. Что с ним? Что вообще происходит?»

Тут опять прозвучал выстрел, вспенив землю у меня под ногами.

– Какой идиот вздумал стрелять? – закричал я, непонятно к кому обращаясь.

В ответ прозвучали выстрелы, а затем залп из автомата, сопровождавшийся криком:

– Вниз, пан лейтенант! Ложитесь, а то вас убьют.

Кричал один из моих сержантов. Голос доносился из оврага, где были спрятаны наши транспортные средства.

Ничего не понимая, я, тем не менее, послушался сержанта, упал на землю и пополз к оврагу.

– Что происходит, сержант?

– Немецкие парашютисты, пан лейтенант. Судя по выстрелам, их около десятка. Пока вы были в штабе, их сбросили с самолета.

– Сколько наших убито?

– Восемь человек, пан лейтенант. Все, кто дежурил у передатчика. Их застали врасплох.

– А где сейчас немцы?

– Не знаю, пан лейтенант. Должно быть, в яблоневом саду. Слышите автоматные очереди оттуда? И на ферме стреляют. А двое там, – он махнул рукой в сторону, – но они мертвы. Мы убили их, когда они убегали.

– А где все наши?

– Кто-то в домах, пан лейтенант, кто-то в овраге, в палатках и под грузовиками. Немцы сразу же начинают стрелять, стоит только шевельнуться.

Напуганный выстрелами, мимо нас пробежал теленок, и тут же раздалась автоматная очередь. Немцы взяли нас в кольцо. Они стреляли с фермы, из стога сена, стоявшего в поле, и из расположенных поблизости домов. Вспыхнул и взорвался один из наших грузовиков – пули попали в бензобак. Огонь перекинулся на два соседних грузовика. Судя по выстрелам, кто-то из немцев залег в овраге.

– Они будут убирать нас одного за другим, если мы срочно что-нибудь не придумаем, – сказал сержант.

– Верно. Ползите по оврагу и передайте всем, чтобы были готовы через четверть часа броситься к домам. Дым от горящих грузовиков нам на руку – послужит прикрытием. Сначала очистим от них дома, а потом займемся остальными.

Сержант пополз по дну оврага. Я тоже пополз, но в другую сторону. У меня был только пистолет, но от него сейчас было не много толку, и я решил добыть винтовку убитого часового. Мне удалось взять винтовку и вернуться даже раньше назначенного времени.

Несмотря на яркий, солнечный день, я не видел ни одного немца. Они хорошо замаскировались, и только их выстрелы наводили меня на мысль, где они могут скрываться.

С другого конца оврага я услышал три револьверных выстрела – это был сигнал, что все готовы. Я ответил тремя выстрелами, выскочил на насыпь и побежал по открытому пространству к домам. Раздались выстрелы. Кто-то вскрикнул, и я увидел своих людей, бегущих к домам. Задыхаясь, я перепрыгнул через забор на задний двор и перекатился под стену дома. Просвистели две пули и впились в стену чуть выше моей головы. Я вскочил, забежал за угол дома, выбил ногой дверь и заскочил внутрь. Никого. Я бросился к лестнице и успел подняться на один пролет, когда почувствовал за собой какое-то движение. От удара по голове я потерял равновесие и свалился с лестницы. Комната поплыла у меня перед глазами, мир померк, и я потерял сознание.

Я пришел в себя. Меня окружали какие-то лица, но я смотрел на них словно сквозь толщу воды; их изображения расплывались и множились. Они двигали губами, но до меня не долетали звуки их голосов. Когда сознание полностью вернулось ко мне, я увидел нескольких женщин, склонившихся надо мной.

– Благодарите Бога, что остались живы, пан лейтенант! Я решила, что убила вас! – сказала одна из них.

– Почему вы ударили меня?

– Мама решила, что вы немец, – объяснила молодая девушка, – и ударила вас, когда вы поднимались по ступенькам. Очень больно?

– Вы почти час не приходили в сознание, – добавила другая.

– Сколько?! – вскричал я.

– Час.

– А что происходит снаружи?

– Должно быть, они перебили всех немцев, потому что выстрелы прекратились, и мы видели наших солдат, которые провели несколько пленных немцев к вашим грузовикам, – объяснила девушка, сказавшая, что я почти час лежал в обмороке.

С огромной шишкой на голове, еще не вполне пришедший в себя, я побрел к своей палатке. Уже никто не стрелял. Немецкие парашютисты были либо убиты, либо захвачены в плен.

– Мы решили, что вас убили, пан лейтенант, – сказал сержант. – Солдаты искали вас повсюду.

Я рассказал сержанту, что со мной приключилось, и поинтересовался относительно пленных.

– Мы захватили четверых, пан лейтенант. Не знаю, живы ли они еще. Мальчики хотели их убить.

– Введите их.

– Есть, пан лейтенант.

Когда к моей палатке подвели пленных немцев, я увидел, что они находятся в полном здравии и даже не получили никаких увечий.

– Сколько сбросили парашютистов? – спросил я ближайшего ко мне немца.

– Хайль Гитлер!

– С какого аэродрома вы вылетели? – спросил я второго.

– Хайль Гитлер! – прокричал он в ответ на мой вопрос и выкинул руку в нацистском приветствии.

– Может, расстрелять ублюдков, и дело с концом? – спросил сержант.

– И как вы себя будете после этого чувствовать?

– Но они убили четырнадцать наших парней и несколько мирных жителей.

– Они, безусловно, заслуживают смерти, но в штабе могут попытаться выбить из них хоть какую-то информацию. Так что препроводите их под конвоем в Жешув, – приказал я.

Неожиданно один из немцев закричал, с едва различимым иностранным акцентом, по-польски.

– Они никогда не заставят нас говорить! Никогда! Можете расстрелять нас, проклятые поляки! Мы все равно уничтожим вас! Вермахт покончит с вами. На земле не останется ни одного поляка! Мы...

Ему не удалось закончить фразу. Тяжелый кулак сержанта свалил немца с ног.

– Немедленно доставьте их в штаб, живыми! – заорал я. – Теперь я не могу ручаться за себя.

Пока один из сержантов занимался погрузкой пленных и охраны в грузовик, чтобы ехать в штаб в Жешув, другой доложил, что все дома и ферма осмотрены. Немцев нигде нет. Наши потери составили четырнадцать человек. Немцы потеряли восьмерых, а четверо были взяты в плен.

– Как они узнали о нашем расположении, пан лейтенант? Шпионы? – спросил сержант.

– Думаю, они засекли наши передатчики, сержант. Кстати, передатчики не пострадали?

– Один изрешетили пулями – он полностью вышел из строя. Да, а что делать с нашими погибшими солдатами, пан лейтенант?

– Похороните, сержант. Сделайте это как можно скорее, потому что нам, возможно, придется скоро сниматься с места.

– Есть, пан лейтенант.

Я пошел взглянуть на своих погибших солдат. Они лежали на земле в ряд, руки по швам, словно по стойке «смирно». Двоих смертельно ранило в голову; кровь из ран уже не текла. Остальные получили смертельные пули в разные части тела, и только красные пятна на форме указывали места поражения. В отдалении, наблюдая за солдатами, копавшими могилу, стояли плачущие женщины с детьми.

Я отошел и присел на бревно за сараем, чтобы собраться с мыслями. Отсюда мне была видна постепенно растущая куча земли, которую солдаты, выкапывающие могилу, выбрасывали на поверхность; самих солдат уже не было видно, и несколько женщин, которые обмывали лица погибших. Воду в ведрах они принесли с фермы.

Я обдумывал случившееся, прикидывал, что должен буду сказать во время похорон, когда неожиданно откуда-то из-за моей головы раздались автоматные очереди, и несколько женщин упали в могилу. Остальные бросились бежать.

Я мгновенно понял, что в сарае остался немец, который, вероятно, глубоко зарылся в сено, когда мои люди обшаривали окрестности. Теперь он вел беглый огонь через щель в сарае, расположенную чуть выше моей головы. Я уже осматривал сарай и знал, что в нем две двери: одна, довольно большая, в которую могла въехать телега, и вторая, поменьше, за углом, как раз напротив того места, где расположился стрелявший.

Почти вжимаясь в стену, я дополз до маленькой двери, лежа на земле, приоткрыл ее и вполз в сарай. Я лежал на земляном полу, а за невысокой перегородкой на тюках сена стоял немец и стрелял в бегущих по двору женщин. Я поднял револьвер и стал целиться в его силуэт, но мне мешала деревянная перегородка. Я передвинулся немного вправо и случайно уронил вилы. Немец повернулся, но я успел припасть к полу. Он сполз с тюка, собираясь найти источник шума, и я решительно выстрелил ему прямо в лицо. Он с грохотом упал на пол, а я продолжал стрелять, пока не использовал все патроны, хотя знал, что сразу убил его. Отбросив ставший бесполезным револьвер в сторону, я перевернул немца на спину. Я попал ему в голову и теперь смотрел, как из раны ручьем льется кровь.

Тут я заметил липкую от крови карту, торчащую у него из кармана, и нагнулся за ней. Это спасло меня, поскольку в это время на меня прыгнул сверху еще один немец, но он, видимо, не ожидал, что я нагнусь, и промахнулся. Револьвер был пуст, и, не долго думая, я схватил вилы и ткнул ему в живот, когда он бросился на меня. Он охнул и рухнул на пол. Я выдернул вилы и стал наносить ему удары ими до тех пор, пока он не перестал подавать признаков жизни. Тогда я опустился на пол рядом с ним, чувствуя смертельную усталость.

Мы похоронили наших людей вместе с женщинами, застреленными двумя немцами, с которыми я расправился. Затем, получив приказ двигаться в восточном направлении, мы снялись с места. Наша колонна – грузовики и фургоны с радиооборудованием и людьми – ехала по дорогам, забитым гражданским транспортом, машинами, телегами, детскими колясками (в некоторых сидели дети, некоторые были нагружены вещами, чемоданами) и тысячами беженцев.

День за днем почти три недели мы отступали на восток. Противник не давал нам покоя, обстреливая с воздуха, сбрасывая небольшие группы парашютистов. В царившем хаосе мы получали противоречивые приказы… или не получали вообще никаких.

17 сентября 1939 года мы вошли во Львов, где происходила перегруппировка наших южных армий. Я получил приказ разместить свою роту на Высоком Замке – отдельно стоящем холме, с которого был виден весь город. Именно здесь мои радисты получили первое сообщение о нашей победе в войне, когда в битве за город было уничтожено больше сотни немецких танков и бронемашин и немцы отступили на безопасное расстояние. Мы ликовали. Ходили слухи, что приземлился британский самолет с подкреплением и что британо-французская экспедиционная армия вошла в Балтийское море.

Но наше счастье длилось недолго. Немцы перешли в атаку, и, хотя им не удалось взять город, они вошли в северные предместья. Несколько дней продолжались тяжелые бои, в течение которых мои люди, не занятые работой на радиопередатчиках, отражали нападение немецкой пехоты, пытавшейся взять господствующую высоту. Немцы не смогли использовать танки, и нам удалось отбросить их с Высокого Замка.

Неожиданно немцы отступили в западном направлении, и в городе воцарилась непривычная тишина. Теперь в небе над городом стали появляться новые, незнакомые нам самолеты. Их эмблемой была не свастика, а серп и молот. Русские заключили с немцами сделку, договорившись поделить между собой Польшу, и занимались рекогносцировкой местности.

В то время мы, конечно, не владели точной информацией, а пользовались исключительно слухами. Нам все еще хотелось думать, что Англия и Франция не оставят нас в беде.

26 сентября мои радисты поймали радиосообщение. Оно велось на плохом польском языке, с сильным акцентом. В нем говорилось:

«Польские крестьяне и рабочие! Победоносная Советская армия, которая принесла свободу на советскую землю, идет освобождать вас от капиталистов и помещиков, под чьим игом вы находились в течение многих лет. Мы идем как освободители и друзья. Мы идем дать вам свободу! Мы – ваши друзья! Мы – ваши освободители! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Советские самолеты сбросили на город миллионы листовок с текстом, переданным по радио, рискованно пролетая на уровне крыш.

Происходящее привело нас в полное замешательство. У нас не было связи с Варшавой и другими армейскими группами, раскиданными по стране. Немцы по собственной инициативе отошли от Львова. С военной точки зрения Польша потерпела поражение; мы узнали об этом из радиосообщений, полученных из-за границы. А теперь пришли русские.

Они пришли как друзья? Нам не верилось в это; мы слишком хорошо их знали. Но почему они не напали на нас? Что происходит? Кое-кто решил, что русские пришли, чтобы помочь нам в борьбе против немцев, но я категорически не соглашался с подобной версией. И все-таки зачем они пришли?

В два часа ночи в моей палатке зазвонил телефон, и дежурный офицер из штаба передал мне короткий приказ:

– Город сдается русским. Весь личный состав – офицеры и рядовые – могут свободно возвращаться домой. Уничтожьте всю аппаратуру. Уничтожьте все оборудование.

Я попытался добиться от него более полной информации, но он только добавил:

– Времени мало. Действуйте.

Сержант сильно побледнел, когда я зачитал ему полученный приказ.

– Все кончено, сержант, все кончено.

Мы собрали людей и объяснили им ситуацию. Все были ошеломлены. Но приказ есть приказ. Мы распределили оставшееся продовольствие и приступили к уничтожению передатчиков, грузовиков и фургонов – в общем, всей имевшейся в наличие техники. Мы почти закончили, когда на грузовике приехало первое подразделение русских. С оружием наперевес, но с улыбками на лицах, они приказали нам собраться в одном месте. Нам ничего не оставалось, как повиноваться.

– Где ваши офицеры? – спросил русский командир.

Я выступил вперед.

– Кто отдал приказ уничтожить оборудование?

– Я.

В полном молчании он подошел ко мне и потянулся к моему револьверу, в то время как двое его людей встали по обе стороны от меня. Я вынул револьвер из кобуры и отдал ему.

– Вы получите его… позже. А теперь следуйте за мной.

– Куда?

– В штаб. Не волнуйтесь, – добавил он с широкой улыбкой, – скоро вы будете свободны и сможете спокойно уйти. Простая формальность.

– А что будет с моими людьми? – с тревогой спросил я.

– Они тоже отправятся в штаб, только позже. Он подвел меня к грузовику. Все произошло так быстро, что я успел только помахать рукой на прощание.

– До свидания, пан лейтенант! – закричали мне вслед. – Удачи!

Глава 6

По пути в город и на улицах Львова мы встречали патрули, которые подсаживали в наш грузовик польских офицеров. Но вместо того чтобы направиться в центр Львова, мы выехали из города по одной из дорог, ведущих в восточном направлении.

– Куда вы нас везете? – спросили мы русского офицера.

– Скоро узнаете, – ответил он на этот раз без улыбки. – Не волнуйтесь.

Но как мы могли не волноваться. За нами ехал грузовик, на крыше которого был установлен пулемет. В скором времени мы догнали другие грузовики, в которых тоже ехали польские офицеры.

– Не нравится мне все это, – сказал сидящий рядом со мной капитан. – Не доверяю я этим азиатам.

Однако мой сосед слева был настроен более оптимистично.

– Вероятно, они будут нас агитировать, а потом отпустят, – заметил он.

– Пусть агитируют, против этого я не возражаю. Я больше боюсь их пуль, – откликнулся другой.

– Поживем – увидим. Возможно, они действительно пришли как друзья.

Но нам не пришлось долго ждать ответов на свои вопросы. Проехав несколько километров, мы были вынуждены остановиться из-за поломки одного из грузовиков. Наши охранники тут же спрыгнули на землю, держа оружие на изготовку.

– Любой, кто попытается бежать, будет расстрелян на месте! – объявил советский офицер.

Все стало ясно. Мы были заключенными.

Автоколонна остановилась в Винниках, в деревне, находившейся примерно в шестнадцати километрах к востоку от Львова. Восемь человек, и я в их числе, сошли с грузовика и в сопровождении охраны зашли на скотный двор. Мы наблюдали, как из свинарника выгоняли свиней, чтобы освободить место для нас. Один из польских офицеров попытался выразить протест, но удар прикладом заставил его замолчать. Делать нечего. Мы вползли в свинарник и попытались отыскать сухое место, и тут снаружи загремели выстрелы.

Боже милостивый! Они уже принялись расстреливать кого-то!

Все оказалось не так. Они стреляли по свиньям.

В свинарнике жутко воняло навозом. Нам не удалось найти ни одного сухого места, чтобы сесть, но и встать в полный рост мы тоже не могли, не позволяла высота свинарника. В щели между бревнами мы наблюдали за охраной. Солдаты резали свиней и были в прекрасном расположении духа.

Прошел примерно час. Мы уже не могли сидеть на корточках и сели на пол, в навоз. Через минуту не только брюки, но и нижнее белье полностью промокло.

Первым не выдержал капитан.

– Часовой! Часовой! – крикнул он.

Один из солдат подошел к свинарнику.

– Что надо?

– Вызовите командира! Немедленно вызовите вашего командира! – приказал капитан.

Часовой рассмеялся и отошел.

– Ты, чертов большевистский *** ! – заорал капитан.

Часовой развернулся, наставил винтовку на свинарник и прорычал:

– Ах ты, сукин сын! Проклятый капиталист!

Капитан прямо-таки рвался в бой, но мы все навалились на него, заставляя замолчать.

Мне трудно сказать, что больше причиняло страданий – жуткая вонь, которой пропитался каждый дюйм одежды, каждая клетка кожи, или унизительность положения, в котором мы оказались. Думаю, что и то и другое. Ночью кому-то удалось даже подремать, кто-то молился, а были и те, кто ругался до хрипоты.

Мы слышали, как ночью сменилась охрана. Рассвет, заглянувший в щели сарая, высветил восемь измученных, грязных, с красными от бессонницы глазами людей. Мы смотрели, как советские солдаты завтракали, отрезая огромные ломти хлеба, и вдыхали запах кофе, который умудрился перебить даже зловоние свинарника. Затем появилась машина, на которой приехал советский офицер, подтянутый, в великолепно сидящей на нем форме. Он вошел дом, ответив на приветствия присутствующих.

– Теперь, по крайней мере, дело сдвинется с места, – заметил один из нас.

Советский сержант в сопровождении двух солдат подошел к свинарнику и, сняв замок, открыл дверь.

– Каждый из вас должен назвать имя, ранг и подразделение, в котором служит, – объявил он.

Я был ближе всех к двери, и мое имя возглавило список. Когда все сообщили требуемые данные, сержант выкрикнул мое имя и скомандовал:

– Выходи! Выходи наружу! Ну!

Я был под охраной препровожден в дом. В комнате за столом с разложенными бумагами сидел советский офицер, недавно приехавший на машине.

– Какая от вас вонь! – Этими словами он встретил мое появление, скользнув равнодушным взглядом. Говорил он на хорошем польском языке.

– А чем я, черт возьми, могу пахнуть, если провел ночь в свинарнике? – взорвался я. – Духами?

– Но разве я вас туда поместил? – вежливо улыбаясь, спросил он.

– Тогда, по крайней мере, скажите своим людям, чтобы они разместили нас в нормальном помещении.

– Это не в моей власти, но я могу передать ваши пожелания начальнику караула, – вежливо ответил он.

– Нам не дают ни есть, ни пить.

– О, надо же. Об этом я ему тоже скажу, – пообещал офицер.

И только тут я понял, что он просто издевается надо мной.

– Не возражаете, если я приоткрою окно? От вас идет такой запах, сил нет терпеть, – брезгливо поморщился офицер и продолжил, повернувшись к охране: – Дайте лейтенанту стул.

Я с хлюпаньем (виной тому насквозь промокшие брюки) опустился на стул.

– Теперь давайте перейдем к делу. Кто вы по профессии, чем занимались до армии?

– Я был офицером торгового флота, – ответил я.

– А до этого?

– Государственным служащим.

– А еще раньше?

– Студентом, юношей, ребенком и младенцем! Вы удовлетворены? – проорал я.

– Вполне, – ответил он, все еще вежливо улыбаясь. – Но зачем же так сердиться? Ведь вы прекрасно понимаете, что это пустая формальность.

– Когда меня освободят?

– Когда будет покончено с формальностями. Это не займет много времени, – спокойно ответил он.

В сопровождении конвоя я вернулся в свинарник, и на допрос был взят другой офицер. Я передал собратьям по несчастью весь разговор с советским офицером, и они засыпали меня вопросами.

– Он говорит по-польски?

– Да, причем почти без акцента, – ответил я.

– Вы высказали жалобы?

– Конечно, я все ему высказал.

– И что он ответил?

– Я уже говорил вам. Он сказал, что мы тут не задержимся.

После того как всех допросили, мы попытались проанализировать сложившуюся ситуацию. Как будут развиваться дальнейшие события? По этому вопросу нам не удалось прийти к общему мнению. Среди нас был майор, который довольно хорошо знал русских; он был в русском плену в 1920 году. Однако и он не отважился дать точный прогноз.

– Насколько мне известно, они или сразу же расстреливают, или пытаются склонить на свою сторону, – сказал он. – Они нас не расстреляли, и это внушает надежду.

– Не понимаю, почему они должны нас расстрелять? Мы же не воюем против них! – раздался удивленный голос.

– Вам никогда их не понять. Они могут расстрелять вас за то, что вы офицер, или помещик, или капиталист, или просто за то, что вы поляк. Они называли нас «контрреволюционерами» в прошлую войну, – ответил майор.

Воцарилась тишина.

– Интересно, как долго мы просидим в этой грязи? – разорвал тишину чей-то недовольный голос.

Мы вытерпели четыре дня, а потом нашему терпению пришел конец. Когда советский комиссар (теперь мы знали, кем был офицер, беседовавший с нами) приехал утром, чтобы продолжить допросы, мы подняли бунт. Он позволил нам вычистить свинарник и настелить сухой соломы. Какое это было блаженство!

Шесть дней продолжались допросы. Утром комиссар приезжал на машине, нас по очереди под охраной проводили к нему в комнату, мы отвечали на вопросы о прошлой жизни, а он сверял их с ответами, которые мы давали на предыдущем допросе. Он вел себя вежливо и иногда даже предлагал покурить. Нас ежедневно кормили и давали горячий кофе. Но на все наши требования относительно освобождения он неизменно давал ответ: «После того как будет покончено с формальностями. Это не займет много времени».

На шестой день, когда меня привели на допрос, комиссар повел себя несколько иначе.

– Ваш случай рассматривался в штабе. Читайте, – сказал он, бросив мне несколько машинописных листов.

Это было обвинительное заключение, в котором говорилось, что я действовал вопреки интересам «дружеской Советской армии», подстрекал своих подчиненных уничтожать военную аппаратуру, которая должна была быть передана в целости и сохранности в руки советских военных представителей. Далее следовало, что я действовал как «реакционер», осуществляя враждебные действия против Советского Союза.

– Вы признаете себя виновным? – спросил он, когда я закончил читать документ.

– Конечно нет! Что касается аппаратуры...

– Даю вам день на размышления, – прервал он меня. – В противном случае мы примем свои меры.

Остальным польским офицерам были выдвинуты аналогичные обвинения. Мы обсудили новые обстоятельства, и впервые была высказана мысль о побеге. Однако майор был категорически против подобной идеи.

– Они, вероятно, хотят сделать нам предложение и таким способом пытаются оказать на нас давление, – предположил он.

– Какое предложение?

– Работать на них. Вероятно, они уже подумывают о формировании польской армии, армии польских коммунистов. Если все так, как я думаю, то я первым приму их предложение, – заявил майор.

– Вы, пан майор? – удивленно вскричал один из нас.

– Ну да, я, – спокойно ответил майор. – Оттуда будет намного проще сбежать, чем отсюда, где нас стерегут день и ночь.

Однако никаких предложений не поступило. Допросы, последовавшие на седьмой и восьмой день, проходили по новой схеме. Когда меня привели к комиссару, он резко спросил:

– Признаете себя виновным?

– Нет, не признаю, – так же резко ответил я. Повернувшись к охранникам, которые привели меня на допрос, он сказал:

– Попытайтесь убедить его, – и повернулся ко мне спиной.

Один из солдат ударил меня в грудь прикладом. Когда от удара я откинулся назад, второй сильным пинком вернул мне равновесие. Затем опять удар и пинок.

– Вы признаете себя виновным? – спросил комиссар, не повернув головы.

– Нет, не признаю. Вы чертовы сукины дети! Вы больше...

От удара прикладом в зубы я упал и потерял сознание. Когда я пришел в себя, комиссар, с отвращением глядя на мое окровавленное лицо, приказал охране отвести меня обратно в свинарник.

– Не выношу вида крови, – сказал он мне вслед.

Закрывая за мной дверь сарая, солдат, ударивший меня в лицо, дал мне папиросу.

– Чего ж ты такой глупый, – дружелюбно проговорил он. – Почему не сказал, что виноват? Мне бы тогда не пришлось тебя бить. Мы все равно вас расстреляем, так зачем мучиться?

– Расстреляете нас, но почему? – пробормотал я разбитыми в кровь губами.

– Приказ, дурачок. Ничего не поделаешь, приказы надо выполнять, – улыбаясь, ответил он.

В этот день после допросов все вернулись в свинарник избитыми. На девятый день нас избили так жестоко, что некоторых принесли после допроса: сами они не могли идти. В тот вечер, когда комиссар уехал, дружески настроенный ко мне охранник протолкнул через щель в свинарнике несколько папирос. Мы были поражены. Он был одним из тех, кто особенно жестоко избивал нас во время допросов.

– К чему бы такое великодушие? – задал вопрос один из нас.

– Хочу, чтоб вы побаловались напоследок. Сегодня ваша последняя ночь, – ответил солдат.

– Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что утром нас выпустят?

Солдат расхохотался.

– Да, да! Вы будете абсолютно свободны. Свободны от волнений и допросов, свободны «вернуться к своему Богу», – процитировал он и, ударив себя в грудь, с гордостью добавил: – Видите, я все знаю о вас, реакционерах, и о ваших богах. Советские солдаты люди культурные. Вы будете молиться? – Все это он проговорил нам в щель между бревнами.

В свинарнике повисла тишина.

– Давайте! Молитесь! – вдруг заорал он. – Молитесь, потому что завтра вас расстреляют!

Он с любопытством смотрел на нас в щель, ожидая увидеть реакцию на свои слова.

Мы молчали.

Мы были ошеломлены. Мы были не в состоянии ни двигаться, ни говорить. С разочарованным видом он отошел от сарая.

Какое-то время мы просидели не проронив ни звука.

– Я не собираюсь ждать, пока меня зарежут, словно свинью! Я хочу рискнуть! – вскричал капитан, нарушив нависшее молчание.

– Заткнись, дурак! Хочешь, чтобы они тебя услышали? – прикрикнули на него.

– Думаете, они действительно собираются расстрелять нас, пан майор? – спросил я.

– Боюсь, что да, – ответил он. – Я не испытываю желания молиться. А вы?

– Так давайте действовать, – подключился к разговору капитан, – причем срочно. У нас слишком мало времени.

– Давайте, давайте. Пробейте головой бревна, – посоветовал голос из темноты. – Может, вы пробьете для нас отверстие в стене, и мы сможем убежать.

– Правильно! – вскричал капитан. – Вот что мы должны делать!

К тому времени стемнело. Мы собрались в углу свинарника и стали обсуждать варианты спасения. В этой кромешной тьме мы не видели друг друга и различали говоривших только по голосам.

– Мы – голоса, звучащие в темноте, – довольно точно заметил кто-то.

– Кто нас услышит?

– Ублюдки за стенкой, если будем говорить слишком громко, – последовал ответ.

Мы уже десять дней провели в свинарнике, в течение которых нас ежедневно водили на допрос, а потому знали, что нас охраняет один солдат с винтовкой. Порой их было двое. Они сменялись каждые шесть часов. Сменившиеся охранники находились в доме. Иногда кто-нибудь из них выходил из дома, чтобы поболтать с охранником, стоявшим у дверей свинарника.

Свинарник являлся пристройкой большого сарая и был сделан из крепких бревен, в том числе и пол. Это была своеобразная защита от свиней, имевших дурную привычку рыть землю. Ферма находилась недалеко от дороги. За ней было поле, засаженное капустой, а дальше небольшой лес.

После недолгого совещания мы пришли к выводу, что у нас есть две реальные возможности вырваться на волю. Для этого надо выворотить бревно из пола, протаранить им дверь и стремглав выскочить на волю или сделать подкоп и, дождавшись момента, когда охранник потеряет бдительность, выбраться из свинарника. Мы уже заметили, что охранники частенько сидели у стенки сарая, положив винтовку на колени, а иногда и на землю рядом с собой.

Решили делать подкоп. В этом случае, как мы считали, появлялось больше шансов на успех.

Очистив пол от соломы, мы нашли два относительно тонких бревна, между которыми было довольно большое пространство, в которое можно было достаточно глубоко просунуть руку. Первая попытка окончилась неудачей. Когда мы стали вытаскивать бревно, то раздавшийся скрип от трения бревен заставил насторожиться охранника, расхаживавшего вдоль свинарника. Он остановился у двери и прислушался.

– Пусть кто-нибудь споет. Давайте, начинайте, – быстро проговорил кто-то.

– Кто умеет петь? Ну, скорее, – поддержал его другой.

– Лучше всего спеть гимн, он заглушит шум, – стал убеждать первый.

Кто-то запел, и постепенно его поддержали остальные. Мы пропели весь гимн до конца.

– А теперь литанию. Поют все! – послышался новый приказ.

Из свинарника в ночь полетели слова литании, спетой многими из нас страстно и, без сомнения, искренне.

На звуки пения из дома вышли несколько советских солдат. Постояв какое-то время, они вернулись в дом.

– О, реакционеры молятся, – услышали мы знакомый голос. – Вот дураки!

Наконец нам удалось сдвинуть бревна, и мы начали копать землю голыми руками. Продолжая петь, мы быстро сняли верхний слой земли, пропитанный не только мочой свиней, но и нашей (ведь мы прожили в свинарнике уже десять дней!), углубившись примерно на полметра.

Дальше лежал слой камней, наверняка положенный строителями в качестве дренажа. Мы вытаскивали камни и пели. Потом опять пошла земля, которая начала собираться в подкопе. В темноте раздавались звуки пения, тихие проклятия из лаза и одиночные всплески, когда комья земли выскальзывали из рук и падали в лужу, образовавшуюся на дне подкопа. Мы горячо верили, что эти звуки заглушаются нашим пением.

Выкопанную землю, камни и навоз мы сложили в углу свинарника, а на случай, если излишне любопытный охранник решит посветить внутрь фонариком, приготовили солому, чтобы накрыть эту кучу и вход в лаз.

Мы прикинули, что примерно часа в три утра нам удастся практически закончить всю работу; до поверхности останется пять сантиметров утрамбованной земли. Мы планировали вытащить ее в последний момент, когда охранник, утомившись от непрерывного хождения, присядет отдохнуть у сарая. А пока мы, усталые, грязные, провонявшие навозом, сидели в ожидании, ни на минуту не прекращая пения.

Все мы были напряжены до предела. Майор предложил тянуть жребий. В темноте семь рук потянулись за соломинками, зажатыми в его руке. Затем мы сравнили вытянутые соломинки на ощупь. Самая короткая оказалась у меня.

– Лейтенант, вы полезете первым через подкоп, – объявил майор. – Остальные – в зависимости от длины соломинок. Предлагаю не прекращать пения. Выйдя на поверхность, не бегите. Попытайтесь укрыться в лесу. Если повезет, нам всем удастся сбежать.

– А что, если они заметят или услышат нас?

– Тогда бегите со всех ног, – посоветовал он. – Да сопутствует нам удача!

Мы выстроились согласно брошенному жребию, и тут кто-то прошептал:

– Тихо! Слышите? Охранник перестал ходить.

Мы стали вслушиваться. Действительно, шагов не было слышно.

В каком месте он остановился, было совершенно непонятно.

Небо на востоке начало светлеть, но как мы ни вглядывались через щели свинарника, мы не видели солдата и не могли понять, сидит ли он на своем обычном месте у стенки сарая.

– Где он, черт побери? – прошептал майор.

– Может, ушел в дом, – предположил кто-то.

– А может, зашел за угол облегчиться?

Мы выждали минут пятнадцать, но так и не поняли, где охранник. Становилось все светлее. Я дрожал мелкой дрожью, но не от холода.

– Мы больше не можем ждать. Идите, – прошептал мне майор.

Я вполз в полный мочи лаз и принялся скрести оставшуюся землю. Из свинарника до меня доносились звуки песни. Время от времени я слышал, как мои товарищи убирали сброшенную мною землю. Снаружи не доносилось ни звука.

Минут через десять я прошептал вниз:

– Все готово. Отверстие вполне достаточное. Я могу идти.

Дюйм за дюймом я пролезал в отверстие, стараясь производить как можно меньше шума. За спиной я почувствовал, как оставшиеся внизу оттаскивают землю.

Еще минута – и я смог протиснуть голову, следом руку, плечи, а потом и вторую руку. Я стер с лица грязь, протер глаза и, осмотревшись вокруг, увидел охранника, сидевшего у стены свинарника в шаге от меня. Он спал, положив винтовку с примкнутым штыком на колени.

Моей первой мыслью было нырнуть обратно в лаз. Но ползущий за мной человек, увидев дневной свет, протолкнул меня вверх. Использовав его плечи в качестве ступеньки, я начал вылезать на поверхность, не сводя глаз с охранника. Шум, еле слышный, тем не менее разбудил нашего сторожа. Он непонимающе огляделся, прежде чем понял, что происходит что-то странное. Этого времени мне хватило, чтобы выбраться из лаза и схватить его за горло. Я со всей силой, на какую был только способен, сжал пальцы на его шее. С выпученными глазами, пытаясь протянуть ко мне руки, он бессмысленно открывал и закрывал рот, не в состоянии произнести ни звука. Я чувствовал под моими пальцами напрягшуюся шею. Руками он пытался дотянуться до моего горла. Мы упали на землю. Он лежал на мне, но уже почти не мог двигать руками. Подергавшись несколько мгновений, он неожиданно затих. Человек, появившийся после меня из лаза, взял винтовку и вонзил штык в обмякшее тело охранника. Я поспешно вскочил на ноги.

В доме наверняка услышали шум, потому что резко распахнулась дверь, и во двор высыпали солдаты.

– Бежим! Скорее! – прокричал мне капитан.

Мы перепрыгнули через низкий заборчик, отделявший ферму от капустных грядок; капитан с винтовкой в руке. Сзади раздались выстрелы. Мы нырнули за кучу навоза и оттуда увидели, как еще двое наших товарищей выбрались из лаза. Один из солдат бросился к ним, стреляя из пистолета. Капитан прицелился, выстрелил и уложил солдата. Еще двое пленников вылезли на поверхность и побежали в нашу сторону. Капитану удалось застрелить еще двоих солдат, выбежавших на шум во двор. Уже почти все наши выбрались из свинарника, когда один из беглецов вдруг медленно осел на землю, сраженный пулеметной очередью. Двое других добежали до дороги и скрылись из виду. Тут мы услышали шум двигающегося по дороге грузовика. Взвизгнули тормоза, и грузовик остановился у фермы. Одновременно вскочив, мы бросились через поле к лесу. Вокруг нас свистели пули, вспарывая белые капустные кочаны.

Я бежал, как никогда до этого не бегал; горло перехватило, легким, казалось, не хватало воздуха. Я задыхался. Честно говоря, я плохо бегал, но ноги сами несли меня по земле, по канавам и бороздам, все ближе и ближе к лесу. Над головой свистели пули, и впервые с начала войны я понял, что меня могут убить. Я все еще по инерции перебирал ногами, когда почувствовал, что пуля вонзилась мне в спину. Пот заливал лицо, изо рта сочилась кровь. Я уже ничего не видел и не соображал, чувствуя, что больше не выдержу этого безумного бега. Какой смысл убегать, если знаешь, что тебя уже подстрелили и ты все равно умрешь?

Но, не соглашаясь с моим мнением, ноги несли меня к лесу. Добежав, я рухнул на землю в полубессознательном состоянии. Запыхавшийся капитан стал трясти меня за плечо:

– Вставай! Сейчас же вставай!

Я приподнялся, но тут же упал. Капитан сам едва дышал и не мог помочь мне. Я попытался заговорить, но только закашлялся, захлебываясь кровью.

– Тебя ранили? – спросил капитан.

– Да, попали в спину, – прошептал я, почувствовав, что теряю сознание.

Я пришел в себя оттого, что он тряс меня и хлопал по щекам.

– Очнись! Ну очнись же! Ты не умрешь! С тобой все хорошо! Нам надо бежать!

Ему потребовалась пара минут, чтобы убедить меня в том, что я жив и здоров. В меня не попали; просто я не выдержал безумного напряжения, и у меня горлом пошла кровь.

По счастью, солдаты не стали преследовать нас в лесу. Немного передохнув, мы двинулись дальше. На протяжении войны всякий раз, когда я попадал под обстрел, – будь то на земле, в море или во время налетов вражеской авиации, – я почему-то всегда думал, что если буду убит, то обязательно пулей в спину.

Мы не представляли, кому удалось убежать из свинарника. Вроде двое или трое бежали к лесу, но вот удалось ли им остаться в живых? Кричать было слишком опасно. Мы с осторожностью передвигались по лесу, с тревогой прислушиваясь к звукам, и ныряли в кусты, даже заслышав хлопанье птичьих крыльев. Кто знает, может, она летит к своим птенцам, а может, ее спугнули люди.

К полудню мы отошли от свинарника в Винниках примерно на шестнадцать километров. Пробирались по лесу, переходили вброд реки, ползли по полям и, наконец, вышли к дороге, по которой вполне могли ездить русские.

Солнце стояло высоко. Стало жарко, и мы решили сделать привал у маленькой лесной речушки, чтобы помыться и постирать форму. Разложив одежду для просушки, мы с наслаждением растянулись на траве под теплыми солнечными лучами и стали строить планы относительно ближайшего будущего.

– Для начала предлагаю представиться. Меня зовут Рышард, – сказал капитан.

– А меня Стефан, – откликнулся я.

– Прошу прощения, что одет не по форме, – с насмешливой улыбкой сказал капитан, – но вы же знаете – непредвиденные обстоятельства. Не мне вам объяснять.

– Как не знать. Хочу вас поблагодарить, что вы помогли мне справиться с тем русским у сарая. Я боялся, что ему, в конце концов, удастся добраться до моего горла.

Рышард немного помолчал, перевернулся на спину и, глядя в голубое небо, сказал:

– Боже мой, нет ничего лучше, чем остаться в живых!

Мы понимали, что до Варшавы нам придется идти не меньше трехсот двадцати километров. У нас не было ни продовольствия, ни денег, ни оружия, а русские отобрали у нас даже часы и запонки. Мы не знали, какая часть страны занята советскими, а какая немецкими войсками и существуют ли еще какие-нибудь польские армии, сражающиеся с врагом. Весьма проблематично было пройти триста двадцать километров по стране, оккупированной двумя вражескими армиями. Но зато мы были живы, а не это ли самое главное?!

Оставшуюся часть дня мы провели в лесу, загорая и собирая ягоды. Ночь застала нас в пути. Мы двинулись в северном направлении, миновали Буг и следующим утром вышли недалеко от Сапезанки. Город горел, из рощи нам были видны советские танки, проезжавшие с грохотом по улицам. Слышались отдельные выстрелы и автоматные очереди.

Я рассказал Рышарду о детских воспоминаниях, связанных с Сапезанкой.

– Тебе не кажется, что с тех пор большевики не изменились? – заметил капитан.

Весь день мы отсыпались под теплыми лучами солнца, и наш покой нарушало только громкое урчание собственных пустых желудков. Вечером, когда совсем стемнело, мы подошли к стоявшему на отшибе дому. Он был пуст, и в нем царил полнейший беспорядок. Мы быстро сняли две наволочки с подушек и положили в каждую из них по буханке хлеба, соль, спички, нож и чашки. Еще мы прихватили пару пледов.

Задумчиво посмотрев на кровать, я сказал:

– Как было бы замечательно поспать в кровати, да, Рышард?

– И на следующее утро проснуться в свинарнике? – съязвил он.

Возвращаясь в рощу, мы случайно натолкнулись на курятник, в котором, как это ни странно, на насестах сидели куры. Мы схватили по курице, свернули им шеи и положили к остальным трофеям, добытым в пустом доме. Теперь мы были готовы шагать в ночь. Пройдя несколько миль, мы подошли к оврагу, разожгли костер и изжарили на нем одну курицу. Не скажу, что получилось вкусно. Честно говоря, запах от нее шел просто отвратительный. Мы так хотели есть, что в спешке забыли ее выпотрошить, просто обмазали неощипанную курицу грязью из речки и опалили ее над костром. Вместе с грязью отошли перья и кожа, обнажив нежное мясо. Но мясо было с душком. Несмотря на это, мы обглодали все косточки. Теперь на сытый желудок мы были готовы к подвигам и не мешкая двинулись в путь.

Днем мы отсыпались в поле или в лесу, а шли по ночам, в стороне от дорог и железнодорожных путей, обходя деревни, из опасения встретить русских или немцев.

8 октября, на третий день после побега из Винников, мы расположились в лесу недалеко от города Томашув-Любельски. Съели оставшуюся курицу, легли и заснули.

Трудно сказать, сколько я проспал. Разбудили меня горячие солнечные лучи. Было жарко, и я, не открывая глаз, перекатился в тень и лег на спину. Я поднял руки, чтобы заложить их за голову, и коснулся чего-то мягкого, покрытого шерстью. Резко открыв глаза, я увидел над собой живот лошади и ноги в стременах. «Большевистская конница!» – молнией пронеслось у меня в голове.

Но тут раздался голос, обратившийся ко мне по-польски:

– Что вы пытаетесь сделать, подоить мою лошадь?

Я нехотя поднялся и увидел наездника в польской форме, который смотрел на меня с ехидной улыбкой. Рядом с ним было еще четыре всадника, разглядывающих меня с нескрываемым интересом.

– Мы наблюдаем за вами уже несколько минут. Вы крепко спите, – заметил один из них.

– Мы сбежали от русских, – объяснил я, – и уже три ночи идем из Винников.

Рышард продолжал крепко спать, не подозревая о том, что происходит вокруг.

– Ваш спутник ранен?

– Нет, просто смертельно устал. Что происходит? Кто вы? – в ответ спросил я.

– Я – майор кавалерии, – объяснил он.

Он и его люди – это все, что осталось от кавалерийского полка, который был почти полностью уничтожен в схватке с немецкими танками. Их осталось около шестидесяти человек. Они разбили в лесу лагерь, а эти пятеро патрулировали как раз ту часть леса, где мы решили отдохнуть.

– Объясните, что сейчас происходит? Идет ли война? – спросил я майора.

Война закончилась. Немцы в Варшаве, в Кракове, повсюду. Русские заняли восточную часть страны.

– Получается, что нам всем конец?

– Только не нам. Мы продолжаем бороться и будем бороться до конца!

Тут я увидел, что Рышард открыл глаза и в недоумении огляделся. Наверное, ему показалось, что это сон. Убедившись, что все происходит на самом деле, он спросил:

– Нет ли у вас какой-нибудь еды? За последние три дня мы съели только одну курицу.

– Так вам еще повезло. Всю последнюю неделю мы питались исключительно кониной, – ответил майор.

Мы пошли вслед за ними в лесной лагерь. Здесь царила привычная воинская дисциплина, стояли часовые, отдавалась честь. Мы по всей форме доложились подполковнику.

– Вы умеете скакать верхом, господа? – был его первый вопрос.

– Да, пан полковник, – ответили мы с Рышардом.

– Вы получите лошадей. Можете взять их, но вы вольны либо присоединиться к нам, либо продолжать путь дальше. Что вы решаете?

– Я в вашем распоряжении, пан полковник, – ответил Рышард.

Я подтвердил слова Рышарда.

– Благодарю, господа. Можете садиться.

Нас пригласили за стол. Обед состоял из миски супа, в котором плавали куски конины, овощи, картошка и приправы. Мы ели, наслаждаясь горячим супом и солнечным днем. После еды майор подвел нас к лошадям.

Лошади, чистые, ухоженные, были привязаны к деревьям.

– Чем же вы их кормите? – спросил я майора.

– Обычным кормом. Его нам по ночам приносят крестьяне.

Мне досталась гнедая кобыла, высотой около ста шестидесяти сантиметров. Слева на шее у нее была марлевая повязка.

– Получила неглубокое ранение, – объяснил майор. – Ничего серьезного. Рана ее не беспокоит. Будьте аккуратнее с поводьями. Ее кличка Ведьма, но она хорошая девочка. К тому же отлично скачет.

К седлу Ведьмы была прикреплена длинная кавалерийская сабля. Я вытянул ее из ножен и взвесил в руке.

– Умеете ею пользоваться, лейтенант? – поинтересовался майор.

– Пользовался, но очень давно, – ответил я. – Во время воинской учебы у нас были уроки фехтования.

– А верхом на лошади с саблей?

– К сожалению, мы тренировались только на чучелах. Так что у меня почти нет такого опыта, – признался я.

– Ну, какой-то опыт у вас есть. Скоро он вам потребуется. Учтите, Ведьме не понравится, если вы отрубите ей уши.

Мы с Рышардом оседлали лошадей, вскочили в седло и выехали вслед за майором на поляну. Там сержант продемонстрировал нам основные удары саблей, и мы доставили немало веселых минут майору, пытаясь подражать действиям сержанта.

– Ладно, достаточно, – сказал он спустя полчаса. – Я понял, что вам никогда не быть кавалеристами. Но вы прекрасно сможете рубить головы немцам.

Я все еще не мог поверить в происходящее. Мы тренировались на лесной поляне, словно находились на маневрах, и это в то время, когда мы проиграли страшную войну. Слова майора, что «скоро» нам потребуется умение пользоваться саблей, показались мне совершенно нереальными.

На самом деле все было вполне реально. Патрули, объезжавшие округу, приносили известия, полученные у крестьян, о передвижении немецких частей. В середине ночи мы все вскочили на лошадей. Разделившись на две группы, мы двинулись через лес к дороге и остановились примерно в трехстах метрах от нее. Мы спешились, расседлали и накормили лошадей. Затем подкрепились уже знакомым нам супом из конины с овощами.

Я оказался в группе майора, который после еды объяснил нам задачу:

– Сейчас полковник со своей группой должен быть в роще, находящейся вон на том холме, примерно в полукилометре от дороги. План простой. Полковник отправит патруль наблюдать за дорогой из Томашува. Увидев подходящую цель, движущуюся из города, патруль выпустит зеленую ракету. После этого сигнала двое наших должны будут повалить два телеграфных столба, чтобы они перегородили дорогу. Когда немцы поравняются с той группой деревьев, – он показал рукой, каких именно, – мы бросимся в атаку, а люди полковника в это время отрежут им пути отступления. Таким образом, они окажутся в западне, и мы сможем их уничтожить.

Все сказанное очень напоминало маневры мирного времени и казалось весьма далеким от реальности. Похоже, он прочитал наши мысли.

– У немцев наверняка будут автоматы. У нас их нет. Но в этом деле важен элемент неожиданности. Вот этим мы и воспользуемся. Мы должны молниеносно пересечь жнивье и выскочить на дорогу. Все решает скорость. Каждый из вас должен мгновенно выбрать среди немцев добычу. Отход проиграет труба. Все встречаемся на биваке. Немцы не станут преследовать нас в лесу. Вопросы есть? – Вопросов не было. – Тогда дайте отдохнуть лошадям. У нас будет достаточно времени, чтобы после сигнала зеленой ракеты оседлать лошадей. Можете покурить.

Вставало солнце, и, когда мы с Рышардом подошли расседлать лошадей, над ними поднялся рой мух.

– Ну что ж, Стефан, у тебя есть шанс покрыть себя славой, – насмешливо сказал Рышард.

– Или быть изрешеченным, как сито, немецкими автоматчиками, да? – в тон ему ответил я.

Немного подумав, он признался:

– Я тоже не чувствую себя героем. Никакой я не кавалерист, могу даже упасть с лошади, когда буду перескакивать канаву. Да, была бы у нас пара автоматов, тогда бы мы оставили от немцев мокрое место.

– А как ты собираешься действовать саблей? – спросил я.

– Буду бить по голове. Или по шее, если на немце будет стальной шлем.

За все утро по дороге проехал немецкий мотоциклист и один грузовик. На протяжении нескольких часов на дороге не появилось ни единой живой души. Примерно в час дня, когда мы доедали суп, наблюдатель закричал:

– Зеленая ракета! Пан майор, зеленая ракета!

Мы быстро оседлали лошадей и вскочили в седло.

Майор проехал вдоль строя, держа в правой руке поводья и подбоченясь левой.

– Подтяните подпругу! – скомандовал он. – Приготовьтесь! Теперь следуйте за мной, шагом!

Он направился к опушке леса. Мы рассредоточились за деревьями и застыли в ожидании.

Возбуждение наездников передалось лошадям, и они начали нервно переступать ногами, натягивать уздечки. Моя Ведьма вела себя неспокойно: выгибала дугой шею и била копытом. Я тоже сильно волновался, чувствовал, как по спине струится пот.

Наконец мы увидели вдалеке двигающуюся в нашем направлении колонну. Прошло несколько минут, когда стало ясно, что едет колонна с продовольствием из восемнадцати конных повозок.

Колонна медленно тянулась по дороге, и мы смогли рассмотреть, что на каждой из повозок сидят по пять-восемь немецких солдат. Во главе колонны ехал мотоцикл с пулеметом. Такой же мотоцикл замыкал колонну.

До нас уже доносился треск мотоциклов, и мы внимательно наблюдали за приближением колонны к группе деревьев, которую майор обозначил для нас как точку начала атаки. Я бросил взгляд на соседей и увидел, что они волнуются не меньше меня.

– Сабли наголо! – раздался приказ майора.

Немцы проезжали отмеченную группу деревьев. Наши лошади вставали на дыбы и гарцевали на месте. Ведьма даже умудрилась укусить лошадь Рышарда.

– За мн-о-о-й! – скомандовал майор и пустил лошадь рысью. Затем, повернувшись в седле, подождал, пока все выскочат из леса, приподнялся на стременах и закричал: – В атаку!

Пришпоривая лошадь, он мчался к дороге, а мы следом за ним.

– У-у-р-р-а! – закричали кавалеристы.

– Ура! – Мой голос влился в общий крик.

Ведьма, вытянув шею и прижав уши, летела по стерне.

– У-у-р-р-а!

Мы уже проскакали половину поля, а немцы так и не открыли стрельбу. Мы увидели, как немецкие солдаты спрыгивают с повозок и кто-то из них ныряет в канаву, а кто-то стремглав убегает по дороге.

Но тут заработал пулемет, установленный на мотоцикле во главе колонны. Скакавшая передо мной лошадь встала на дыбы и скинула всадника. Впереди вдруг возникла канава, отделявшая поле от дороги, на которой стояли повозки, ржали кони и отстреливались немецкие солдаты.

Ведьма легко, одним прыжком, перемахнула через канаву, проскочила между двух повозок и понеслась вперед. Мне с трудом удалось ее повернуть. На дороге творилось что-то несусветное: строчил пулемет, слышались свист сабель, вопли и проклятия на немецком и польском языках.

Посреди этого безумия Ведьма вдруг затанцевала и неожиданно понеслась по дороге. Я увидел прицелившегося в меня немца, но тут кто-то разрубил его саблей. Передо мной, размахивая руками, выскочил еще один немец; стальной шлем висел у него за спиной. Подлетев к нему, я ударил его саблей по голове, прямо по мелькнувшей передо мной лысине. Я раскроил ему череп, и он рухнул на землю. Ведьма неслась дальше, и тут передо мной опять появился немец. Поняв, что ему не удастся ускользнуть, он резко качнулся в нашу сторону и выстрелил. Ведьма заржала и рухнула на землю. Скакавший за мной всадник одним ударом сабли снес немцу голову.

Пошатываясь и испытывая легкое головокружение, я встал на ноги и только собрался поднять саблю, как Ведьма ударом копыта в живот отбросила меня в канаву. Свет погас, и я потерял сознание.

Конец отрывка. Настоятельно рекомендую прочитать книгу. dikkens.

 

Сергій Дацюк: Старі сюжети України на тлі її демографії

14 ноября 2017, 13:09   + 58 голосов 2 комментария

Сергій Дацюк, філософ

Розмови на тему демографії та геноциду уникають навіть тоді, коли мають факти і докази. Надто вже неоднозначною вона є. Водночас цю тему потрібно обговорювати не стільки на рівні фактів, скільки на рівні тих сюжетів, що ведуть до нинішніх демографічних проблем.

Депопуляція в Україні

Головна причина важливості цього питання в тому, що воно є засадничим для України, яка є Фронтирною країною, затиснутою між різними цивілізаціями (католицькою, протестантською, російською православною та ісламською).

Ці цивілізації тиснуть на Україну в усіх сферах, спричиняючи ментальні, економічні, соціальні та політичні розломи, які в свою чергу призводять до зовнішніх воєн, внутрішніх громадянських воєн та революцій – як в сусідніх країнах, так і власне в Україні.

Всі ці процеси періодично підривали позитивну демографію України, але зрештою країна відновлювала демографічне зростання.

Водночас в 1993 році Україна потрапила у «демографічну яму», з якої вибратися не може вже впродовж 24 років. Це найтриваліша в новітній українській історії «демографічна яма». Ні Перша світова війна, ні Революція 1917 та громадянська війна, ні Голодомор-1933, ні Друга світова війна не призводили до таких катастрофічних наслідків.

Україна потрапила в «геополітичну пастку» домагань сусідніх цивілізацій вкупі з надзвичайно низьким рівнем та якістю мотивацій власного правлячого класу, які не дозволяють постати українському середньому класу та відновити найголовніше для української громади в плані демографічного зростання – позитивну перспективу майбутнього.

Цю останню обставину – домінування мотивацій правлячого класу до збагачення, владного самоствердження за рахунок приниження громади та уникнення відповідальності – можна також назвати «мотиваційною пасткою» України. Причому це не просто наслідок глобального суспільства споживання, а пастка правлячого класу, який має приймати рішення щодо ідеології та мотиваційних настанов свого суспільства.

Отже сьогодні в демографічній ситуації в Україні існують негативні такі процеси: 1) відмова від народження дітей; 2) трудова еміграція у більш багату і комфортну Європу; 3) прямий геноцид, а також етноцид та ідентоцид російського імперського режиму; 4) олігархічне здирництво та корупція чиновників, що призводить до падіння рівня життя і, внаслідок цього, підвищеної смертності через хвороби, неналежне медичне обслуговування, погане харчування тощо.

Народжуваність знижується через негативну перспективу та домінування споживацьких цінностей, еміграція зростає через недовіру до власного правлячого класу та через страх перед імперським російським режимом, а геноцид завжди є наслідком геополітичних розривів між цивілізаціями, у які час від часу потрапляє Україна.

Тобто нинішня російсько-українська війна як геноцид українців не є домаганням Росії до України самої по собі – це покарання Росії за геополітичний вибір України.

Нинішнє здирництво щодо українців з боку олігархів та вичавлювання українців за кордон владною економічною політикою не є геноцидом як таким. Це інше явище – примітивність мотивацій збагачення та владарювання породжує приниження українців з боку багатіїв та владоможців, бо вони вважають громадян лохами та бидлом, які неспроможні покарати їх за це. Тобто українців вбиває не так економіка, як приниження.

В статті Лідії Ткаченко, кандидата економічних наук, провідного наукового співробітника Інституту демографії та соціальних досліджень імені М.В. Птухи НАН України «Три вершники демографічного апокаліпсиса. Основні тренди в Україні» говориться наступне.

«До 2050 р. чисельність населення в Україні зменшиться на 5,5 млн чол., за прогнозом Інституту демографії та соціальних досліджень імені М. В. Птухи НАН України.

При цьому чисельність людей трудоактивного віку (20-59 років) скоротиться на 6,6 млн, тоді як кількість людей у віці 60 років і старше збільшиться на 2,6 млн., а їх частка в населенні (рівень старіння) зросте до 33%. Співвідношення вікових контингентів трудоактивного (20-59 років) і пенсійного віку (60 років і старше) зменшиться з нинішніх 2,6 до 2 на початку 2030-х і до 1,5 наприкінці прогнозованого періоду.»

Отже, якщо нічого не робити, населення України продовжуватиме вимирати, еміграція продовжить зростати, олігархи продовжуватимуть жиріти, відновлюючи втрачене від війни та кризи, влада продовжуватиме знущатися над громадянами, не створюючи ані позитивної перспективи, ані прийнятного теперішнього життя.

Радикальна постановка питання про стратегії та сюжети

Давайте поставимо питання радикально. Чи можливо якось відвернути негативний прогноз науковців, який вище було приведено?

Радикальна постановка питання означає, що якщо ми хочемо демографічного приросту суспільства, нас не має цікавити ані цілісність країни, ані виживання чи збагачення правлячого класу, ані жертви громадян, якщо вони будуть менші за цей негативний прогноз.

Як нам зупинити демографічне виродження та поновити демографічне зростання? Як нам зупинити економічне падіння та економічну залежність і поновити незалежний багатомірний розвиток? Це дві основні проблеми цивілізаційного підходу.

За великим рахунком Україна сьогодні все ще намагається реалізувати стратегії ХХ століття. Чи готова була Україна відбутися як незалежна країна протягом ХХ століття? Чому проекти Гітлера та Сталіна виявилися потужнішими, хоча теж програли в цивілізаційному плані?

Відповідь одна – всі ці проекти пропонували спрощені цивілізаційні стратегії: розвиток та експансія шляхом простої соціальної структури.

Прихід до влади будь-якої з ідеологій означає лише початок її цивілізаційного випробування. Це цивілізаційне випробування означає необхідність побудувати складний соціальний світ, де будуть капіталісти, робітники, селяни, інтелігенція, щодо яких держава має здійснювати несмертельний і нерепресивний солідарний примус, мета якого – суспільна рівновага та економіко-політичний та соціо-культурний розвиток.

Обидві системи – хоч комуно-соціалістична, хоч націонал-соціалістична – здійснили спрощення соціальної структури. Сталін позбавився аристократів, капіталістів, багатого селянства, духовенства та значної частини інтелігенції (зокрема національних республік). Гітлер позбавився представників різних націй, яких він вважав недолюдьми. Обидва вони побавилися партійного плюралізму та інших демократичних інститутів.

Але мені дуже не подобається таке бачення ХХ століття, коли головними лиходіями виставляються лише Сталін та Гітлер. На них дуже зручно звалити всю провину, щоб не говорити про участь народів центрально-східної Європи у знищенні євреїв чи про знищення поляків українцями.

Давайте змоделюємо альтернативну історію ХХ століття для України.

Припустимо Коновалець спрямував би січових стрільців не на повстання проти Скоропадського, а на його підтримку. Припустимо, Петлюра не воював би проти Скоропадського, а вони разом створили би Директорію. Припустимо Україна змогла б відбитися від більшовиків, не ввійшла б у склад СРСР, і за підтримки Німеччини здобула б незалежність і відвоювала би Галичину чи принаймні Волинь у поляків. Німеччина все одно б програла Першу світову війну. І Друга світова війна все одно була б.

Але що було б тоді в Україні між Першою та Другою світовими війнами?

В Україні тоді були б націонал-соціалістичні організації, які би породили в тому чи іншому вигляді домінування шовінізму. Волинська трагедія сталася б на декілька років раніше. Україна ввійшла би в союз з соціал-націоналістами Німеччини і воювала би проти СРСР. СРСР у війні би не переміг, а Польща, Україна та Білорусь були би окуповані Німеччиною. Британці разом з США змушені були б набагато довше звільняти Європу від націонал-соціалістів і карати колабораціоністів в Польщі, Україні та Білорусі. А якби ядерна зброя з'явилася у Німеччини теж в 1945, так само як і в США, то ми мали невідвойовані у Німеччини окуповані території як фіксовану структуру світу через так зване «ядерне стримування».

В такому світі Україна би звільнялася від німецької окупації так само довго, як і від СРСР – аж до кінця ХХ століття. І не факт, що стан України в тоталітарній Німеччині був би кращий на момент звільнення, ніж в СРСР на момент звільнення. Тоталітарні режими породжують однаковий державний монополізм, руйнують середній клас, знищують інтелектуальні засади країни.

Ми не хочемо знати таку альтернативну історію, бо вона занадто болюча для нас. Але це і є та модель історії, яка побудована на спрощених уявленнях тогочасних націоналістично орієнтованих українців. Націоналізм нам досі здається привабливим тільки тому, що всього цього не сталося.

З іншого боку, анархізм чи отаманщина нам здаються привабливими, тому що ці сюжети нам видаються незавершеними. Так само і сюжет гетьманщини нам здається привабливим, хоч його зараз і немає кому дограти.

Це все старі прості сюжети, прості відповіді, прості стратегії.

Базова проблема України полягає у наступному. Україна як Фронтирна країна має надзвичайно складну геополітичну ситуацію, існувати в якій можливо лише завдяки багаторівневій стратегій та завдяки складній соціальній структурі, завдяки власному розвитку науки і технології та завдяки власній інноваційній культурі. Водночас близькість мислення до землі як найбільш цінного ресурсу постійно зумовлює спрощення – громада постійно намагається обрати прості ідеології, прості стратегії, прості соціальні структури.

Давайте подивимось на відповіді і прості підходи в Україні сьогодні як на проекції її підходів у ХХ столітті.

Широкомасштабна війна з Росією, яка з невеликою імовірністю дозволить відвоювати окуповані території. Але, з найбільшою імовірністю, вона дасть шанс націоналістам встановити спрощену національну структуру суспільства, де домінуватимуть етнічні українці. Безліч російськомовних українців будуть знищені чи деморалізовані. Це призведе до закріплення нинішніх та до появи нових територіальних втрат України, до втрати соціальної енергетики ти відкине країну на багато років назад. Моя оцінка втрат – 100-200 тисяч життів українців.

Війна проти олігархів та корупціонерів, яка одразу ж перетвориться у громадянську війну серед українців. Ця війна з невеликою імовірністю дозволить позбутися наявних олігархів, але нові олігархи знову відродяться через 5-10 років. Ця війна з великою імовірністю дозволить започаткувати розвиток середнього класу, але він буде дуже слабкий економічно, з маловираженою і спрощеною громадянською та політичною позицією. Причому громадянська війна може відбуватися в різних формах -міжрегіональних конфліктів, атентату з боку громади чи репресій з боку влади. Також дуже велика ймовірність розколу України та потрапляння Південно-Східної її частини під протекторат Росії, а Західної та Центральної України під протекторат ЄС. Моя оцінка втрат – 50-100 тисяч життів українців.

Радикальна інтеграція в Європу. Цей процес з невеликою імовірністю дозволить відновити економічний розвиток, але боргові зобов'язання держави, неконкуренність олігархічного бізнесу та слабкість українського середнього класу з великою імовірністю призведе до європейського колоніалізму України з високим рівнем державного патерналізму. Наукова оцінка втрат (дивіться вище) – 5,5 мільйонів українців (це і є, власне, ціна за проект європейської інтеграції України).

Націоналізм як сепарація соціальної структури України без зовнішньої війни та без антиолігархічної громадянської війни. Цей процес з невеликою імовірністю призводить до українізації та розвитку культури, оскільки відкидання однієї культури не означає автоматично покращення іншої, радше навпаки. Цей процес з великою імовірністю призведе до територіального розколу країни, до міжнаціональної ворожнечі та до соціальних втрат. Моя оцінка втрат – еміграція російськомовних українців рахуватиметься на мільйони.

Війна з Росією у довгостроковій перспективі відвертає демографічні втрати лише тоді, коли вона переможна. Антиолігархічна громадянська війна і навіть розкол України не відвертає демографічних втрат. Інтеграція в Європу не тільки не відвертає демографічних втрат, але і зменшує населення через міграцію до Європи. Націоналізм не тільки не відвертає демографічних втрат, але і зменшує населення через міграцію до Росії.

Водночас на поставлені прості питання про позитивну демографію є доволі непроста відповідь.

Фронтирна країна не може дозволити собі спрощені стратегії. Політики фронтирної країни не можуть собі дозволити прості мотивації чи спрощену соціальну структуру. Громадяни не можуть дозволити спокусу простими виходами з непростої ситуації – типу атентату, націоналізму чи європейської інтеграції. Війна з Росією має бути набагато складніша, ніж навіть та, яку вона запропонувала Україні як гібридну. На всяку гібридну війну можна відповісти війною цивілізацій.

Україна може відбутися як цивілізація з багаторівневою стратегією-ідеологією, зі складною соціальною структурою, зі складною системою розподілу владних повноважень між центром та місцевою владою, якщо все це не спрощувати.

Ніяка Європа і ніяка Росія нам більше не допоможуть. Ніякі війни без складних стратегій та програм нам нічого не дадуть. Україні потрібно самій вчитися і будувати власну цивілізацію. Для цього варто мати мужність – перед лицем вічності та всієї людності.

Українські олігархи дограють сьогодні передреволюційний 1917 року сюжет (і вони дограються). Українські соціалісти намагаються відновити сюжет СРСР, який хоч і маргіналізований, але все ще комусь цікавий (цей сюжет не буде основним). Українські націоналісти намагаються завершити свій сюжет ХХ століття, кривавий, але позірно героїчний (Боже, збережи нас від такого сюжету знову). Український правлячий клас не знайшов нічого кращого, ніж здати власну постановку чужому режисеру – Європі, але там теж лишилися лише старі сюжети.

Україні не потрібно догравати старі сюжети. В тих старих сюжетах у України немає власного незалежного і позитивного майбутнього. Україні потрібен новий цивілізаційний сюжет, більш складний і цікавий, ніж у оточуючих її цивілізацій. Тобто Україні потрібні більш складніші стратегії, ніж ті, які вона намагалася реалізувати протягом ХХ століття.

Нічого нездійсненного в цьому немає. Складна стратегія всього лише означає, що ми маємо толерувати власних інтелектуалів, створювати та впроваджувати складні (багатовимірні, багаторівневі) економіко-політичні та соціо-культурні теорії. Нам потрібні державні діячі, а не лише політики. Нам потрібні герої перемог, а не герої поразок.

Найоптимальніший вихід для України це нова цивілізація, передмовою до якої має стати Нова Конституція, що побудована, з одного боку, на Суспільній Угоді, де на рівні нових правил передбачається неможливість олігархічного здирництва, монополістичного збагачення, чиновно-корупційного приниження громадян, а, з іншого боку, на соціальних та технологічних інноваціях.

Конституанта – лише перший крок в складному процесі побудови української цивілізації. Але навіть цей перший крок нам зробити дуже важко. Легше сподіватися на прості рішення.

http://blogs.pravda.com.ua/authors/datsuk/5a0aa81e2a97c/

 

Националисты сегодня — это большая проблема Украины, так же как и олигархи, — Дацюк

6 ноября 2017, 13:57   + 75 голосов Написать комментарий

Сергей Дацюк7

Проблемность украинских националистов проявляется в том, что они распространяют свой националистический нарратив на историю и политологию, вытесняя другие нарративы (как это раньше делали большевики) пытаются диктовать свой националистический дискурс в политике, ограничивая ее к украинизации; блокируют интеллектуальные дискуссии, примитивизируя их к вопросам языка и культуры; агрессипруютобщественную коммуникацию националистической нетерпимости и порождают раскол в Украине.

Об этом пишет известный украинский философ Сергей Дацюк в своей статье «Нация и цивилизация».

«Националисты такие же же тоталитарные, как и коммунисты. Их установка на тотальность националистического доведена до предела — кто не националист, он не украинец. Националисты пытаются уничтожить все другие содержания, кроме националистических», указывает Сергей Аркадьевич.

Он отмечает, что в последние годы именно русский язык был языком ненависти. «Но сейчас националисты делают и украинский язык языком ненависти. Но стоит ли одному языку ненависти противопоставлять другой язык ненависти?

«Из последних сил призываю украинских интеллектуалов противостоять националистическому нарратива в общественных науках. Нужно отречься национализма как способа простого и архаического решения сложных общественных проблем», — указывает Дацюк.

Украинцы должны были разрабатывать и распространять свои новые мотивации, выстраданные в Революции Достоинства и войне. В то же время в последнее время они стали бороться именно за язык и культуру.

«Мы в своей интеллектуальной нищете часто видим со стороны России только культурно-языковую экспансию в отношении Украины. И так же на примитивном уровне хотим противостоять России языково-культурными средствами. Это тупик», — говорит он.

«Распространим трансцендентные мотивации, тогда распространится язык и культура. Будем распространять язык и культуру в обход этих мотиваций, тогда потеряем Украину», — уверен Дацюк.

«Нация, хотя и воображаемое сообщество, трагичным образом не трансцендентная, ибо опирается на воображение масс, которое обычно повседневное. Национализм воюет не за нацию, а в основном — против чужаков и врагов», — указывает философ.

По мнению Дацюка, «лучше распространяют язык и культуру не националисты, а те, кто творит мыслительные инновации, то есть новые мыслеформы и новые мыслительные установки, новые мотивационные установки и новые ценности, новые эстетические ориентации и новые смыслообразы». «Настоящий националист — это цивилизационист.», — делает вывод он.

«Если держаться за цивилизацию, можно развиваться и усиливаться в длительной перспективе. Если держаться за нацию, можно проиграть очень быстро, особенно в Украине, которая является классической фронтирнойстраной», — резюмирует Сергей Дацюк.

http://hvylya.net/news/digest/natsionalistyi-segodnya-eto-bolshaya-problema-ukrainyi-tak-zhe-kak-i-oligarhi-datsyuk.html

 

Карательный отряд Петра Порошенко

6 ноября 2017, 12:39   + 87 голосов Написать комментарий

Olena Ksantopulos

Фото профиля Olena Ksantopulos

Речь пойдет о том, как карательный отряд Порошенко пытается засудить пограничника Сергея Колмогорова. 15 ноября 2016 года, Приморский районный суд Мариуполя признал Сергея виновным в умышленном убийстве и превышении должностных полномочий в зоне проведения АТО. Его осудили на 13 лет тюрьмы.

Уже сегодня, 6 ноября 2017 года, специализированный суд в Киеве по адресу Филиппа Орлика 4, приступит к очереднй попытке пересмотра дела пограничника Колмогорова.
Сергею шьют дело белыми нитками по черному полю войны и горя, по рыхлому полю вранья и предательства. Чтобы всем было понятно – пограничника судят за то, что он выполнил приказ командира и, в условиях реальной войны, а не виртуального АТО, был уверен в том, что уничтожает врага.

Разберемся по сути.
Лето 2014 года. Шла активная фаза войны. Мариуполь находился фактически на лини фронта. В начале июля, российские наемники высадились с моря у села Седово под Мариуполем и уничтожили пост погранслужбы. В конце августа российская армия начала наступление. Наша преступная военная власть в лице главнокомандующего Порошенко, министра Обороны Гелетея и НГШ Муженко, позволила взять в окружение наши войска под Иловайском. В это время, в Киеве гремел парад, отвлекая наше внимание от войны, а сам Порошенко эвакуировал свой «Рошен» из Мариуполя. Нам демонстрировали мощь армии в то время, как через несколько дней в первом котле уничтожат добровольцев. Члены карательного отряда, стоявшие на трибуне, конечно, об предстоящей трагедии знали.

27 августа российские регулярные части захватили Новоазовск на подступах к Мариуполю. Тогда же состоялся первый Минск, где было договорено о перемирии. Как и все последующие, то перемирие тоже оказалось кровавым. Обстановка в Киеве была праздничная, а в Мариуполе шла война. Тот праздник ознаменовал собой начало политики президента Порошенко по внедрению в сознание украинского обывателя нового чипа – «войны нет», «смерти тебя не касаются», «отдыхай, веселись, ликуй». А к военным применялась непонятная им мантра, начавшаяся еще в Крыму – «стрелять нельзя», «границы защищать от врага нельзя», «захваченные земли освобождать нельзя». А, немногим позже, мы уже все поняли смысл карательной политики Порошенко – за то, что ты защищал Родину, ты будешь наказан.

Так, тысячи добровольцев были уничтожены в котлах и посажены за решетку. Над пограничниками и добробатами продолжают глумится порошенковские суды, предъявляя им фейковые обвинения, за которые карают суровыми наказаниями. Защитников на фронте продолжают истреблять.

Немного статистики. Сейчас в тюрьмах находится 800 добровольцев, а еще более 2000 находятся под следствием. За время «войны», небоевые потери составили более 10 тыс. фронтовиков, в боевые более 3 тыс.

Но, продолжим…

Блокпост, на котором дежурил боец 79 пограничного отряда Азово-Черноморского регионального управления ГПСУ тактической группировки «Граница» Колмогоров, находился на улице Горской. Дело было 7 сентября 2014 года. Было полдесятого вечера, когда пограничники заметили легковой автомобиль, который играл фарами в сторону моря (подавал сигналы?). Пограничники выдвинулись в сторону авто, но, завидев группу бойцов, машина резко тронулась с места. Пограничники приказали машине остановиться, но автомобиль продолжал набирать скорость, двигаясь по направлению к блокпосту. Было сделано несколько предупредительных выстрелов в воздух. Водитель не остановился. Тогда Колмогоров с колен дал несколько коротких очередей по колесам, и только затем осуществил 12 выстрелов из автомата АКС-74, выполняя приказ своего командира – начальника первой мобильной погранзаставы А. Нагорного. Кроме него, стреляли еще 8 пограничников. Стреляли спереди (Колмогоров и Гулый), с боков (Шаповалов и Белобровый), а также сверху (снайперы с блокпоста). Они все выполняли приказ №200 – «остановка транспортного средства нарушителя способом его повреждения». Но судят только Сергея Колмогорова.

Была убита супруга водителя, получившая множественные тяжелые ранения, но смертельной оказалась сквозная рана от пули в голову. Чья была эта пуля? Солдат Василий Решетников рассказал, что баллистическая экспертиза пули, попавшей в голову женщины, проведена не была.

На чем прокурор строит свое обвинение Сергею Колмогорову? На показаниях свидетелей. Мужа погибшей, водителя автомобиля Евгения Рыжкова и напарника Колмогорова, пограничника Гулого, который был среди тех, кто вел огонь по машине. Говорят, Колмогоров был ближе других к автомобилю и этого достаточно, чтобы объявить его убийцей. Кстати, сам Рыжков, уже в России с российским гражданством, а доказать его симпатии к ЛНР или ДНР «не удалось». Он отвечает на вопросы следствия по скайпу. Что делал на берегу Азовского моря во время войны? Решили с женой заняться любовью в машине. Такой себе интимный экстрим, а, заодно, немного помигали фарами. Но сигналы не подавали. Жена попросила открыть окно, и фары автоматически замигали. Марка машины Skoda Rapid. Хочу спросить у водителей – у всех эта марка мигает фарами, когда они окна открывают?

А теперь отвлечемся.

Тут недавно снова заговорили о пленках Кучмы. Кто такой агент? Сейчас много говорят о сдавшемся американскому правосудию Манафорте. Между прочими обвинениями, Манафорту предъявлено и такое – он не задекларировал себя иностранным агентом в США, другими словами, он лоббировал интересы другой державы в США и об этом не оповестил надлежащие органы. Так вот, Кучма разговаривает с Азаровым. Азаров говорит, что «Петю я повоспитаю, потому что, если Петя по молодости…», на что ему Кучма отвечает: «Если ты задашь вопрос Литвину, то он скажет, что каждый студент там (ф-т международных отношений – прим. авт.), практически был агентом КГБ. Каждый студент был негласным агентом. С них брали подписочку – и все. Давай, не затягивай время…»

Мы с вами не узнаем доподлинно, был ли Порошенко завербован, пока жив Путин. Да и потом, я уверена, материалы еще долго будут засекречены. Накануне развала СССР, российские спецслужбы в течение нескольких месяцев, проводили операцию по вывозу агентурных списков из союзных республик. Если из Прибалтийских республик удалось вывезти эти списки только частично, то в Украине эта операция прошла на удивление успешно. Этой операцией руководил лично председатель ГКБ Украины Галушко. Он выехал вместе с вывезенными агентурными списками, чем снискал похвалу в России – его назначили руководителем российских спецслужб.
Постарайся мы докопаться до истины через наше СБУ, мы точно так же наткнулись бы на стену. Почему? А потому, что сейчас СБУ находится под полным контролем бывшего студента ф-та международных отношений, ставшего президентом Украины, Петра Порошенко.

Но, как говорится, дела говорят сами за себя. Прокрутите в голове все, что вы знаете о Порошенко, начиная с конца 90-х. Если подзабыли, я отсылаю вас к моим статьям «По обе стороны парада», и всем трем частям «Майдан Петра Порошенко», где собраны исключительно факты. Впрочем, вернемся к недавним событиям. Кто привлечен за то, что без единого выстрела был отдан врагу Крым? Разве не должны ответить пограничники братьев Литвиных за то, что дали «зеленым человечкам» беспрепятственно пересечь границу? А те, кто внушал всей нации, что вместо армии в 150 тыс. человек, у нас есть 4-5 тыс. боеспособных защитников? Они не должны отвечать за эту пропаганду, оправдавшую захват административных зданий в Донецке и Луганске, а, также мирное сопровождение «армии» Гиркина из Славянска в Донецк? Эта ниточка из предательств вилась, пока не привела к тому позору, что при президенте Порошенко «взорвались» четыре склада с боеприпасами, зам. министра Обороны своровал топливо у фронта на 150 млн. гривен, а предприятие самого президента «Ленинская Кузня» продала пограничникам бронемашины «Тритон» с накруткой 10 млн. гривен на каждой. Не будем забывать, что пограничники купили эти машины у президента за наши с вами, бюджетные деньги.

А, самое главное преступление мотивированного Кремлем и одной из российских спецслужб, президента Порошенко состоит в том, что он проигнорировал правовой режим военного положения, а, другими словами, требования статьи 4 Закона Украины об Обороне. Таким образом, он в самой ближайшей перспективе, приговорил всех наших добровольцев и бойцов ВСУ к покаранию за то, что они защищали Украину. Их могут привлечь к ответственности за то, что они использовали огнестрельное оружие, за то, что зашли погреться или пересидеть стрельбу в брошенный жильцами дом, или за то, что отобрали у гражданского лица транспортное средство, чтобы довести раненного товарища до больницы и спасти ему жизнь. Ведь Порошенко с самого первого дня войны саботировал надлежащее снабжение армии, в том числе, и походными госпиталями, несколько штук которых, подаренных нам немцами и американцами, просто исчезли и никогда не были развернуты.

Если наших защитников не засудит карательный отряд Порошенко, их засудит в международных судах Россия. Ведь войны в Украине никогда не было, Россия не нападала, российские наемники никогда не убивали военных и гражданских, никогда не пытали и не расстреливали! По документам Россия – миротворец, что всегда может подтвердить президент Порошенко, его кум, генпрокурор Луценко и военный прокурор Матиос.

Вот чем занимался все три с половиной годы войны против российской агрессии, главнокомандующий Порошенко и его карательный отряд. Последний пример преступной политики Порошенко, направленной на полную деморализацию украинской армии и погрансостава — это попытка захвата части военного аэродрома в Одессе. Военные должны были положить этих «строителей» мордой на землю, а затем суды должны были приковать всех наручниками к их приговорам. Тех, кто сопротивлялся, военные должны были расстрелять на месте. Но они этого не сделали. Они дали «строителям» проникнуть на свой режимный объект. Почему, — спросите вы? А потому, что сейчас рассматривают апелляцию пограничника Сергея Колмогорова, уже приговоренного к 13 годам лишения свободы за то, что он выполнил приказ и Устав. И еще потому, что все суды под президентом Порошенко и управляются им в ручном режиме.

Хочу спросить вас, верите ли вы членам карательного отряда Порошенко, его куму, генпрокурору Луценко, который прячет свои доходы и недвижимость, но сподобился выставить напоказ свадьбу своего сына, которую охраняла госохрана за наш с вами счет? Еще до Нового Года, Луценко амнистирует российских наемников из ДНР и ЛНР, а там и выборы не за горами. Но, касательно Сергея Колмогорова, Луценко настаивает на том, что не было предупредительного выстрела в воздух, что не было и самого блокпоста, и что нет доказательств сотрудничества водителя с ДНР или ЛНР. У Луценко до сих пор нет доказательств по Бойко, Левочкину, Ахметову и убийцам Небесной Сотни. А скольких бывших рыгов и сепаров он выпустил?

Вы верите военному прокурору Матиосу, который каждую минуту поминает Бога, сидя на кучерявом диванчике в резиденции своей жены? Он тоже утверждает, что Колмогоров просто расстрелял машину посреди полевой дороги, где не было никакого блокпоста. Разве вы верите Матиосу, который еще до суда, на всех каналах, пропел свою лживую песню о зверствах бойцов батальона Торнадо?!

В карательный отряд Порошенко входят не только эти двое и он сам. В него также входит Гройсман со всем своим недоучившимся правительством, и все остальные порошенковские кадры, такие как Вовк, Гонтарева и пр., которые «любят» наши мозги и души. Но, не будем отвлекаться. Мне бы хотелось всех этих мотивированных Кремлем, видеть в суде на скамье подсудимых. Их, а не пограничника Колмогорова, выполнявшего свой долг перед Родиной и народом.

Сергей Колмогоров — это прецедент для мотивированных Кремлем. За ним начнут штамповать баз вины виноватых. Отстоим ли мы свободу Сергея я не знаю. А стоило бы постараться. На нашей совести и так уже полно загубленных карательным отрядом Порошенко жизней…

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1988216611463445&id=100008253758974

 

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

5 ноября 2017, 10:16   + 45 голосов 2 комментария

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Певица позировала в очень откровенных образах.
Популярна украинская певица Настя Каменских начала сольную карьеру под псевдонимом NK. Девушка выпустила свой первый трек под названием «Это моя ночь». В клипе девушка предстала в образе страстной кубинки, мечтающей о романтике.
Этот же образ певица использовала и в рамках последней откровенной фотосессии для мужского журнала «XXL». Одну из фотографий девушка опубликовала в своем Instagram. Певица позировала фотографу в весьма пикантных образах. На каких-то снимках все выглядело довольно скромно. Другие же просто не могли не ее свести поклонников с ума.
В ход прошли соблазнительные декольте, прозрачные вставки и полное отсутствие одежды. Настя Каменских во всей красе подчеркнула свою стройную фигура. Стоит отметить, что селебрити также изменила прическу. Теперь ее личико мягко обрамляет челка.
Фанаты Каменских по достоинству оценили старания девушки. «Импонирует новый образ, все в меру», «Новая прическа смотрится как украшение!!! И макияж очень классный, не добавляет возраста, а наоборот придает задорности! И тело супер! Настя просто умница и человек на которого можно ровняться!», пишут они.

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Настя Каменских решилась на смелую фотосессию для мужского глянца

Источник: http://daily-news.com.ua/ukraina/27238-nastya-kamenskix-reshilas-na-smeluyu-fotosessiyu-dlya-muzhskogo-glyanca.html

 

«В Житомире состоялось торжественное открытие памятника...»

5 ноября 2017, 1:37   + 60 голосов Написать комментарий

Eduard Dolinsky

Фото профиля Eduard Dolinsky

Директор Украинского еврейского комитета

В Житомире состоялось торжественное открытие памятника деятелю ОУН (м) Олегу Ольжичу (Кандыбе). Ольжич — один из авторов конституции Украины, которая отказывала евреям в гражданстве. В составе походных групп ОУН, которые были созданы по договоренности и под контролем нацистов, он прибыл в оккупированный Житомир. В Житомире агент бандеровской ОУН убил двоих видных коллег Ольжича – Сциборского и Грибовского. Ольжич организовал суд ОУН (м), на котором заочно приговорил Бандеру и Стецько к казни. Приговор никогда не был приведен в исполнение.

После Житомира Ольжич в немецком обозе прибывает в захваченный Киев, где занимает пост начальника по идеологии при городской управе. В это время он вместе с Иваном Рогачем организовывает газету «Украинское слово», в которой регулярно печатались антисемитские статьи. Так, во время массового убийства евреев в Бабьем Яре в этой газете появилась статья «Главный враг народа – ж_д». После ареста 23 работников управы из числа членов ОУН, Ольжич переезжает во Львов где женится, а в мае 1944 его сдадут немцам. Его арестовали и перевезли в ВИП барак в Заксенхаузене, где находился его коллега Степан Бандера. Там он и скончался.

Фото Eduard Dolinsky.

https://www.facebook.com/eduard.dolinsky/posts/1697459536952774

 

«Первый заместитель главы Госкомитета...»

5 ноября 2017, 1:33   + 60 голосов Написать комментарий

Eduard Dolinsky

Фото профиля Eduard Dolinsky

Директор Украинского еврейского комитета

Первый заместитель главы Госкомитета по теле- и радиовещанию Богдан Червак призывает к еврейским погромам и предлагает сажать тех, кто подвергает сомнению установку памятника Петлюре: «на украинской земле, слава Богу, еще не перевелись Гонты и Железняки».

Если же, кто забыл, то напомню, что Гонта и Железняк – герои Колиивщины, организаторы еврейских погромов, во время которых вырезали многие тысячи невинных евреев. Историческая дискуссия о личности Петлюры – «антиукраинская деятельность за которую надо судить и садить».

Не случайно член оргкомитета по Бабьему Яру Червак ставит в один ряд Петлюру, мельниковцев и бандеровцев – тех, кто принял самое активное участие в уничтожении мирных евреев. Он их называет «самыми яркими и самыми героическими страницами нашей истории».

Фото Eduard Dolinsky.

https://www.facebook.com/eduard.dolinsky/posts/1694406120591449

 

Невзоров: «Я не знаю, почему, попав к ней в оптический прицел, я с вами еще беседую»

5 ноября 2017, 1:14   + 45 голосов Написать комментарий

Я не знаю, почему, попав к ней в оптический прицел, я с вами еще беседую: Невзоров рассказал интересные факты об Окуевой

Публицист вспомнил, как она наблюдала за ним через оптический прицел.

Российский публицист Александр Невзоров раскрыл неизвестные страницы героического прошлого погибшей Амины Окуевой.

Об этом передает “Обозреватель”.

«Я не был знаком с этой дамой – это, скорее, она меня наблюдала в Грозном через оптический прицел. Но, судя по всему, в какой-то момент промахнулась», – рассказал он.

Image result for фото амины окуевой

На фото: Амина Окуева

Тем не мене, Невзоров подчеркнул, что не держит на нее никакой обиды.

«Она воевала за свободу и независимость своей страны, у нее были самые светлые побуждения. Была очень храброй. На чеченском фронте ею пугали. Как все женщины, она была гораздо беспощадней любого мужчины. Я не знаю, почему, попав к ней в оптический прицел, я с вами еще беседую», – сказал он.

По его словам, погибшая Амина Окуева была настоящим воином и очаровательной женщиной.

«Безусловно, она достойна какого-то посмертного воздаяния, потому что для Украины она сделала очень много. Она являла собой образец подлинного мужества, подлинного благородства. Вообще, военное благородство – жестокая штука, кровавая, и оно сильно отличается от бытового или от гражданского благородства. Тем не менее, это был воин, настоящий воин. Дайте ей срочно Героя Украины», – призвал Невзоров.

Александр Невзоров утверждает, что в вопросе российской агрессии против Украины полностью стоит на стороне Украины. Российских профессиональных военных наемников-диверсантов, ссыльных на восток Украины (таких например, как Гиркин-Стрелков), называет своими «друзьями» и одновременно признает их «террористами». Аннексию Крыма Россией называет мародерством. Вместе с тем утверждает, что в российской агрессии нет вины Путина и он в данном случае лишь приспосабливается под то, чего хочет российский народ.

Напомним, что участницу антитеррористической операции (АТО) на Донбассе Амину Окуеву застрелили в понедельник, 30 октября, в Киевской области.

http://blogi.co.ua/2017/11/03/ya-ne-znayu-pochemu-popav-k-ney-v-optichesk/

 

Дело пограничника Колмогорова: волонтер указал на странности в расследовании

5 ноября 2017, 1:09   + 60 голосов Написать комментарий

На фото Сергей Колмогоров крайний справа

Экс-участник АТО Мирослав Гай увидел странности в расследовании дела старшего солдата Сергея Колмогорова, которого осудили на 13 лет за убийство женщины в зоне АТО, при попытке остановить подозрительный автомобиль.

Об этом он рассказал в интервью “Апострофу“.

По информации жителя Донецка, которых находился в машине вместе с убитой, он приехал с ней заняться любовью на берег моря. В то же время, по словам Гая, следствие не уделило достаточного внимания его возможным связям с террористами.

«Именно в этом случае, когда люди непонятно для чего поехали на линию разграничения – якобы заниматься любовью в месте, рядом с которым шли боевые действия – у меня возникает большое количество вопросов. А у следствия их не возникло», – заявил он.

Например, по информации Гая, не были проведены обыски и исследование личности водителя.

«Не был проведен обыск в жилье водителя. Нет расшифровок его переговоров по телефону – за несколько часов до и после случившегося, а также непосредственно во время событий. Никто не поинтересовался получением характеристики пострадавших – откуда они приехали, с какой целью, имели ли они какие-то контакты с ДНР, тем более, что человек – из Донецка, куда он, кстати, и вернулся, как только написал заявление. А сейчас, напомню, он в России находится. Поэтому вопрос, имели ли эти люди какие-то контакты с той стороной, остается открытым», – объяснил он.

http://blogi.co.ua/2017/11/04/delo-pogranichva-volon/

 
 
Страницы: 123456