dikkens
Сергей Панасенко Записки dikkensa
Зарегистрирован:
31 мая 2010

Последний раз был на сайте:
23 июня 2018 в 02:12
Просмотров профиля:
Сегодня: 31
Всего: 180512
Подписчики (295):
dissid
dissid
38856093
Женя Юджин
ollorin
ollorin
Nickus
Nickus
Zxcv1978
Zxcv1978
Rhino
Rhino
34 года, Киев
SHRL
SHRL
38 лет, донецк
uffffff
Наталя Ех
Львов
outland
outland
leo123
leo123
inrom
inrom
Харьков
Fix679
Antonio Banderas
36 лет
все подписчики

Сергей Панасенко - блог

RSS блога
Пол:
мужской
Город:
Одесса
Экономист по образованию. Когда были деньги, я покупал книги. А когда денег не было — одежду и пищу. Эразм Роттердамский
Блог
Комментарии
Валютный форум
Отзывы
Горячая линия

Сергій Дацюк: Перезаснування як воно є

23 июня 2018, 2:12   + 0 голосов Написать комментарий

В п'ятницю 15 червня 2018 року відбувся Форум «Новий курс України», ініціатором та модератором якого була Юлія Тимошенко і де я та мої колеги брали участь.

Всі ці дні після Форуму я уважно вивчав коментарі та відгуки, бо справжніх аналізів запропонованої нею нової політичної моделі країни поки що не було.

Стратегічне бачення річ доволі складна і мало кому цікава. Причому далеко не від кожного ми готові чути стратегічну позицію. Сьогодні до політичної системи загалом, до окремих політичних інститутів і до більшості політиків довіра надзвичайно низька.

Але проблема полягає в тому, що з політичної кризи можна вийти лише поза політикою, в надполітичній позиції. Тобто це має бути позиція, як мінімум, державного діяча.

Політик чи державний діяч

В цьому сенсі в Україні є дефіцит як політиків, так і громадських діячів, які можуть мислити не політичними інструментами, а державно-цивілізаційними, тобто які можуть мислити як державні діячі.

Мова йде про те, що для виходу з кризи потрібне мислення не виборчими кампаніями, не реформами в певних сферах, не наборами законів чи навіть змінами до Конституції, а новими моделями політики, економіки та культури, новими мотиваціями для громади, новими установками.

Але якщо в нинішній ситуації недовіри політик виступає в позиції державного діяча, нам важко переключитися, важко сприйняти таку метаморфозу. Тобто політику продовжують не довіряти як політику, хоча він заявляє позицію державного діяча.

Десь позиція державного діяча в Україні мала з'явитися. І так сталося, що цю позицію заявила Юлія Тимошенко. Вона вийшла на Форумі і сказала, що це не з'їзд партії, це не про її виборчу кампанію, це не про її партійну програму, це взагалі не про політику. Це про нову модель життя в країні.

У Юлії Тимошенко було багато виступів як у політика. Але на Форумі вона виступала саме як державний діяч і модератор інтелектуальної дискусії громадських діячів.

Вона зробила те, що ніколи не робили в Україні, – запропонувала нову політичну модель, яка вимагає не просто нової Конституції, але і нових суспільних відносин в процесі її випрацювання та прийняття. На нову економічну модель та на нову культурну модель вона лишень зробила заявку у вигляді попередніх розмов на дискусійних панелях.

І коли від неї прозвучала теза про необхідність перезаснування країни, присутні недовірливо переглядалися один з одним – це воно чи не воно? Чи справді це той самий лідер чи нам ще когось чекати для перезаснування – це вона чи не вона?

Якщо ми вважаємо, що це не воно і це не вона, то проблема у тому, що поки що ніхто з інших кандидатів в президенти перезаснування країни настільки системно не пропонує.

А якщо ми вважаємо, що це воно і це вона, то що нам тепер робити? Підтримувати Юлію Тимошенко чи ні?

Питання навіть не в тому, чи довіряти їй як державному діячу. Питання у тому, чи брати участь в перезаснуванні країни, якщо його пропонує будь-хто з політиків.

Чи інакше навіть – чи можна здійснити перезаснування країни в ситуації повної недовіри до всіх політиків.

Парадокс перезаснування країни полягає у тому, що робити його ми змушені лише в глухому куті – коли війна зовнішня і внутрішня, коли здирництво громадян досягло небачених вершин, коли немає безсумнівних політичних лідерів, коли майже ніхто нікому не довіряє, коли знищена сама умова осмисленої комунікації.

Саме в такій ситуації потрібне перезаснування країни. Якби у нас була довіра до політиків, можливо ми б і далі рухалися еволюційним шляхом і ніякого перезаснування нам не було б потрібно.

Інше питання – а у громади є настільки потужний громадський лідер, щоб позицію державного діяча сприймати, критикувати, підтримувати, корегувати, відкидати?

Взагалі змістовний простір засобів масової інформації знищено, там не відбувається дискусія на позиції громади, там відбуваються лише політичні дискусії.

Телебачення не відповідає не питання – навіщо нам бути разом, яка модель держави нам потрібна, яка модель економіки нас влаштовує, яка об'єднуюча нас модель культури і яка солідарна культурна політика нам потрібні.

Всі ці питання ставляться в блогах та в соціальних мережах. Але з позиції блогерів та дискусії в соціальних мережах поки що такого всеукраїнського громадського лідера ми створити не змогли.

Відтак у нас немає не тільки політики з позиції державного діяча, у нас немає і загальноукраїнської громадської дискусії, яка би сприймала перезаснування країни.

В цій ситуації потрібно було задавати і продавлювати інший порядок денний, який би сягав дискусій на телебаченні і всередині політики зокрема.

Тобто Юлія Тимошенко спробувала започаткувати новий порядок денний.

Але що робити, коли ми любимо Україну, готові до нового порядку денного і не віримо Юлії Тимошенко?

Чи кине Юля?

Віталій Кулик каже – «Юля кине».

А Порошенко вас не кине? А інші політики, що ідуть в президенти, не кинуть? Справді? Будьте прагматиками.

Між цими політиками зараз є суттєва різниця.

Юля спробувала вийти за межі позиції політика – на позицію державного діяча. Решта – поки що ні.

Юля спробувала відкрито говорити з громадою. Решта – поки що ні.

Юля запросила інтелектуалів і спробувала говорити з ними про те, про що вони самі говорять. Решта – поки що ні.

Ви не вірите їй, хоч вона і пробує. І ви збираєтеся вірити тим, хто навіть не пробує?

Ви вважаєте, що Юля грає в гру «перезаснування разом з громадою»? Грайтеся з нею. Висувайте вимоги щодо дій супроти корупції та олігархів. Робіть свої ставки, змушуйте дотримуватися обіцянок.

Громаду кидали і будуть кидати, поки вона не почне діяти жорстко, як в бізнесі, де за кидок треба відповідати.

Мене, як і моїх колег, як і деяких інших експертів та консультантів, не цікавить участь у виборчій кампанії. Але наше мале коло цікавить участь у широкому громадському процесі перезаснування – змістовна, організаційна, на перспективу.

Одне з можливих уявлень – розробити нову політичну, економічну та культурну моделі країни, отримати підпис ініціаторки процесу під громадською угодою з умовою піти у відставку, якщо вона не виконає угоду про реалізацію цих моделей, і мати засіб тиску після виборів. Тим більше, що саме це вона нам і пропонує.

Маючи розроблені нову політичну модель, нову економічну модель та нову культурну модель, тиснути на нового президента, хто б ним не був, набагато легше, ніж не маючи цих моделей.

Тому не потрібно вірити, потрібно розробляти моделі і укладати угоди.

Страхи громади

У нашій розмові з Тарасом Бебешком він так відрефлексував основні установки коментарів щодо згадуваного Форуму – страх довіри та страх відповідальності.

Страх довіри це страх довіритись якому-небудь з політиків. Навіть коли політик щось починає робити правильно, він все одно лишається під підозрою.

Адже це неможливо! Як там пишуть деякі журналісти, злодійка, брехуха, кидала – і раптом нові моделі перезаснування країни. Як пишуть ще в деяких статтях, можливо навіть щирих і незамовних, – люди прокиньтесь! вам брешуть! Треба лишень додавати – чекайте білих та пухнастих політиків.

Постановка проблеми про довіру наражається на таке питання – довіру до якого політика ти хочеш започаткувати?

Парадокс полягає у тому, що довіру потрібно започатковувати не до політики чи до якогось політика. Довіру потрібно започатковувати всередині громади – до її власної суб'єктної здатності вийти на рівень перезаснування країни, де можна буде співробітничати з тими політиками, які будуть для цього придатними.

Страх довіри полягає також у тому, що інші кандидати в президенти можуть, кожен для себе, розпочати свої громадські процеси перезаснування країни. І тоді у нас буде декілька моделей перезаснувань і декілька громадських рухів. Але, як на мене, це найменша з проблем. Бо якщо політична компанія стане конкуренцією моделей перезаснування, то це лише покращить її змістовність.

Страх відповідальності – це страх взяти на себе відповідальність. І це не лише відповідальність за те, щоб поєднати громаду та політиків на позиції громади, а відповідальність за дещо набагато більше – за країну в цілому.

Легко поступово еволюціонувати, зрощуючи корупцію і недовіру, але тішачи себе думкою, що ми в цьому невинуваті. Важко відважитись на революційні перетворення на рівні політичної, економічної та культурної моделей, долаючи при цьому недовіру між собою.

Подолати страх відповідальності це означає почати діяти в середовищі громади, ставка на яку більш безпрограшна і перспективна, ніж ставка не політиків. Подолати страх відповідальності це означає взяти найвищий масштаб домагань – зробити Україну взірцем цивілізації, яка відважилася на перезаснування країни задля виходу зі світової кризи.

Читаючи реакції та попередні коментарі на Форум, я бачу перед собою очі безлічі дівчаток-першокурсниць з виразом обличчя типу: ой, я пішла на вечірку, а мене там напоїли і використали.

Оце новина! – політики використовують не лише мовчазний народ, але і активних громадян, задля своїх цілей. Справді новина, як для дівчинки-першокурсниці після вечірки. Єдиний спосіб змінити ситуацію – зорганізуватися і почати громаді використовувати політиків.

Є доволі недовгий період – передвиборна кампанія – коли політиків справді можна змусити не просто обіцяти, а реально попрацювати на громаду. Тож чому це не використати?

Правда, є ще один засадничий страх – народ цього не підтримає.

Тут все залежить від того, як саме ми будемо працювати, наскільки нам вдасться переконати людей в необхідності перезасунвання країни.

Зрештою дізнатися можна лише в один спосіб – спробувавши.

https://blogs.pravda.com.ua/authors/datsuk/5b28c80f30496/

 

Украинский еврейский комитет начинает переговоры с Facebook о блокировании аккаунтов, которые распространяют ксенофобию и антисемитизм

27 мая 2018, 13:58   + 30 голосов 3 комментария

Post image

Директор Украинского еврейского комитета Эдуард Долинский ранее сообщал о том, что комитет начинает составлять список антисемитов и ксенофобов. Этот документ будет распространяться по международным организациям, посольствам и координироваться с международными еврейскими, правозащитными организациями, а также Государством Израиль для принятия мер в отношении таких лиц. Кроме того, Украинский еврейский комитет начинает переговоры с администрацией Facebook о блокировании аккаунтов пользователей, которые занимаются распространением ненависти и антисемитизма. Об этом Долинский рассказал «Журналисту».

«Мы говорили, что будем составлять список антисемитов и ксенофобов. Для того, чтобы этот список был эффективным, чтобы последовали какие-то меры или санкции против людей, которые занимаются распространением ненависти и антисемитизма, мы начинаем переговоры с администрацией Facebook о том, чтобы блокировать аккаунты таких людей. Например, аккаунт общественного деятеля, который антисемит, будет заблокирован. Он никогда больше не сможет его восстановить. Для публичного человека это будет проблемой, потому что Facebook уже стал мощным средством коммуникации. Такой человек сможет открыть другой аккаунт, но под другим именем. Сейчас мы будем начинать переговоры с Facebook. Мы будем работать над списком таких людей в Украине на протяжении года, и, к сожалению, он может быть обширным», — подчеркнул Долинский.

Как объяснил директор Украинского еврейского комитета, в отличие от Германии, где такие вопросы решают на государственном уровне, в Украине пока нет соответствующей законодательной базы, которая бы могла помочь в борьбе с ксенофобией и антисемитизмом, в частности и в интернете.

«В Германии занялись этим вопросом на уровне государства. Там приняли закон о нераспространении языка ненависти, в том числе в интернете и Facebook. В связи с этим законом в Германии даже создали специальное подразделение, которое занимается, например, блокированием соответствующих аккаунтов, удалением всяких постов, которые нарушают закон. В Украине такого нет, а традиционные способы борьбы, например, жалобы, мало эффективны. Поэтому мы хотим установить такой механизм прямой связи между Украинским еврейским комитетом и администрацией Facebook для большей эффективности противодействия распространению антисемитизма и ненависти в интернете», — рассказал Эдуард Долинский.

https://journalist.today/ukrainskii-ievrieiskii-komitiet-nachinaiet-pierieghovory-s-facebook-o-blokirovanii-akkauntov-kotoryie-rasprostraniaiut-ksienofobiiu-i-antisiemitizm/

 

Из книги Леонида Рабичева «Война все спишет». Отрывок второй.

22 мая 2018, 17:15   + 58 голосов Написать комментарий

Глава 16
САМОЕ СТРАШНОЕ

Однако возвращаюсь в Левенберг. С начала строевых наших занятий жизнь моя потеряла всякий смысл. Пока шла война, чувство исполненного долга, невыдуманное фронтовое братство, доверие ко мне, переходящее в любовь, моего взвода, а последний год мечта о Литературном институте после войны – все это воодушевляло и радовало меня. Еще в апреле написал я письмо на имя директора Литературного института с просьбой познакомить меня с кем-нибудь из студентов-поэтов. В мае получил письмо от Виктора Урина. Не без иронии описывал он жизнь свою и своего студенческого общежития и прислал мне несколько своих стихотворений. Обменялись мы парой писем, условились о будущей встрече в Москве. Но, вместо Литературного института, мучил я и дрессировал своих солдат. Друзья присылали мне книги, но ни читать, ни писать я не мог, так как днем была строевая подготовка, а вечером не было электричества, и гильзы мы тоже повыбрасывали.

И вот, в темноте, когда спать еще не хотелось, пили какие-то трофейные вина. А я прекратил переписку с девочкой из Казани Сашей. По-видимому, появился у нее кто-то. В ответ на мое последнее письмо к ней получил я грубое, омерзительное письмо с угрозами и оскорблениями не от нее, а от какого-то обезумевшего от ревности парня. Написал еще одно письмо, ответ был еще более омерзительный, а Саша молчала.

Что-то во мне перегорело, и теперь мечтал я, тоскуя, о неизвестной, но прекрасной москвичке. Было вокруг много девочек и наших, и немок, но я не хотел размениваться и ждал новой настоящей любви. И все-таки разменялся.

Соблазнил меня командир третьего взвода моей роты лейтенант Кайдриков.

– Пошли со мной, – сказал он в один из вечеров. – Возьми банку американской тушенки, пачку сигарет, посидим с девочками.

Я-то все вечера напролет напивался с друзьями-офицерами, а он в одном из соседних домов устроил… что? Иду за ним. Открывается дверь дома, а там анфилада комнат и половина его взвода, из которого половина – бывшие мои солдаты, на диванах и кроватях, в креслах, просто на полу сидят, а на коленях у них немецкие девочки, а на подоконниках еще пять скучающих. И тут как тут мой Кузьмин соскочил со своей подружкой с кресла, и… только я сел, с подоконника соскакивает еще одна дивной красоты, и целует меня в губы, и оценивающим взглядом буквально просверливает меня. Что это?

Мне даже в голову не приходило, что такое возможно. Бардак? Публичный дом лейтенанта Кайдрикова?

А Кузьмин:

– Я сейчас сбегаю к тебе, лейтенант, принесу подушку, матрац, одеяло.

А у меня голова кружится, и совсем я с этой немочкой себя потерял. Обнимаю ее, ни одного немецкого слова, кроме «Их либе зие», не знаю, а русские слова тоже все забыл, да и это «Их либе зие» тоже произнести не могу, потому что хотеть-то я ее хочу, безумно хочу, а люблю ли? Да нет, конечно, не умею я врать.

А Кайдриков:

– Что же ты не раздеваешь ее?

И все солдаты смотрят на меня и улыбаются.

– А нельзя в какую-нибудь другую комнату перейти с ней?

А Кайдриков:

– Да у нас тут никто не стесняется, а вообще-то – вот чулан, что ли.

И Кузьмин несет постельные принадлежности.

Я ее поднял на руки, она прижимается ко мне, и вот мы уже на постели, и тут я, видимо, совершил большую ошибку.

Дело в том, что девочки эти не проститутки были. Видимо, пережили они все жуткие трагедии, гибель родителей, братьев, сестер, женихов, крушение иллюзий, изнасилованные, без средств к существованию, вчерашние гимназистки, студентки с еще не полностью утраченными романтическими представлениями о жизни, с жуткой потребностью на минуту забыть обо всем в искусственном омуте ласки и нежности. А я дорвался до нее, как с цепи сорвался, стягивая, порвал чулок, набрасываюсь на нее, даже не раздев до конца, видимо, своей поспешностью причиняю ей боль, долго не кончаю, а она не поддерживает меня, на лице гримаса горечи, которой я не замечаю. Наконец я кончаю и с ужасом обнаруживаю слезы страдания на ее глазах.

Почему-то я, как когда-то, не испытываю удовлетворения от этой близости. Нужны какие-то слова, а я языка не знаю и говорю, задыхаясь:

– Нихт гут, нихт гут?

Как она понимает это «нихт гут», я не знаю.

Она стремительно одевается, выскакивает из чулана, спускается по лестнице в вестибюль дома, прижимается к стене – и вдруг жуткое трагическое рыдание, страшный истерический приступ. И тоска, тоска. Я рядом с ней, я унижен и раздавлен и упорно твержу это свое «нихт гут».

Весь дом растревожен.

Прибегает Кайдриков, и она, рыдая, бросается ему на грудь.

– Ну что же ты, почему? – говорит мне Кайдриков, а я растерян, и меня тошнит от всего этого, от моей неумелости, от пошлости и мерзости положения.

Почему? Наверно, солдатская веселая грубость была бы ей милее моего интеллигентского идиотически выраженного сочувствия. Не знаю. Это вторая немка в моей жизни. Первая потрясла меня своей чистотой, как у Пушкина – «чистейшей прелести чистейший образец».

Это было пять месяцев назад.

Назад в Восточную Пруссию, февраль 1945 года

Да, это было пять месяцев назад, когда войска наши в Восточной Пруссии настигли эвакуирующееся из Гольдапа, Инстербурга и других оставляемых немецкой армией городов гражданское население. На повозках и машинах, пешком – старики, женщины, дети, большие патриархальные семьи медленно, по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад.

Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек.

Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами.

Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует, нет, скорее регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали.

Нет, не круговая порука и вовсе не месть проклятым оккупантам этот адский смертельный групповой секс.

Вседозволенность, безнаказанность, обезличенность и жестокая логика обезумевшей толпы.

Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофер мой Демидов стоял в очереди, а мне мерещился Карфаген Флобера, и я понимал, что война далеко не все спишет. Полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков.

– Кончай! По машинам!

А сзади уже следующее подразделение.

И опять остановка, и я не могу удержать своих связистов, которые тоже уже становятся в новые очереди. У меня тошнота подступает к горлу.

До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок трупы женщин, стариков, детей. Шоссе освобождается для движения. Темнеет.

Слева и справа немецкие фольварки. Получаем команду расположиться на ночлег.

Это часть штаба нашей армии: командующий артиллерией, ПВО, политотдел.

Мне и моему взводу управления достается фольварк в двух километрах от шоссе.

Во всех комнатах трупы детей, стариков, изнасилованных и застреленных женщин.

Мы так устали, что, не обращая на них внимания, ложимся на пол между ними и засыпаем.

Утром разворачиваем рацию, по РСБ связываемся с фронтом. Получаем указание наводить линии связи. Передовые части столкнулись, наконец, с занявшими оборону немецкими корпусами и дивизиями.

Немцы больше не отступают, умирают, но не сдаются. Появляется в воздухе их авиация. Боюсь ошибиться, мне кажется, что по жестокости, бескомпромиссности и количеству потерь с обеих сторон бои эти можно сравнить с боями под Сталинградом. Это вокруг и впереди.

Я не отхожу от телефонов. Получаю приказания, отдаю приказания. Только днем возникает время, чтобы вынести на двор трупы.

Не помню, куда мы их выносили.

На двор?

В служебные пристройки? Не могу вспомнить куда, знаю, что ни разу мы их не хоронили.

Похоронные команды, кажется, были, но это далеко в тылу.

Итак, я помогаю выносить трупы. Замираю у стены дома.

Весна, на земле первая зеленая трава, яркое горячее солнце. Дом наш островерхий, с флюгерами, в готическом стиле, крытый красной черепицей, вероятно, ему лет двести, двор, мощенный каменными плитами, которым лет пятьсот.

В Европе мы, в Европе!

Размечтался, и вдруг в распахнутые ворота входят две шестнадцатилетние девочки-немки. В глазах никакого страха, но жуткое беспокойство.

Увидели меня, подбежали и, перебивая друг друга, на немецком языке пытаются мне объяснить что-то. Хотя языка я не знаю, но слышу слова «мутер», «фатер», «брудер».

Мне становится понятно, что в обстановке панического бегства они где-то потеряли свою семью.

Мне ужасно жалко их, я понимаю, что им надо из нашего штабного двора бежать куда глаза глядят и быстрее, и я говорю им:

– Муттер, фатер, брудер – нихт! – и показываю пальцем на вторые дальние ворота – туда, мол. И подталкиваю их.

Тут они понимают меня, стремительно уходят, исчезают из поля зрения, и я с облегчением вздыхаю – хоть двух девочек спас, и направляюсь на второй этаж к своим телефонам, внимательно слежу за передвижением частей, но не проходит и двадцати минут, как до меня со двора доносятся какие-то крики, вопли, смех, мат.

Бросаюсь к окну.

На ступеньках дома стоит майор А., а два сержанта вывернули руки, согнули в три погибели тех самых двух девочек, а напротив – вся штабармейская обслуга – шофера, ординарцы, писари, посыльные.

– Николаев, Сидоров, Харитонов, Пименов… – командует майор А. – Взять девочек за руки и ноги, юбки и блузки долой! В две шеренги становись! Ремни расстегнуть, штаны и кальсоны спустить! Справа и слева, по одному, начинай!

А. командует, а по лестнице из дома бегут и подстраиваются в шеренги мои связисты, мой взвод. А две «спасенные» мной девочки лежат на древних каменных плитах, руки в тисках, рты забиты косынками, ноги раздвинуты – они уже не пытаются вырываться из рук четырех сержантов, а пятый срывает и рвет на части их блузочки, лифчики, юбки, штанишки.

Выбежали из дома мои телефонистки – смех и мат.

А шеренги не уменьшаются, поднимаются одни, спускаются другие, а вокруг мучениц уже лужи крови, а шеренгам, гоготу и мату нет конца.

Девчонки уже без сознания, а оргия продолжается.

Гордо подбоченясь, командует майор А. Но вот поднимается последний, и на два полутрупа набрасываются палачи-сержанты.

Майор А. вытаскивает из кобуры наган и стреляет в окровавленные рты мучениц, и сержанты тащат их изуродованные тела в свинарник, и голодные свиньи начинают отрывать у них уши, носы, груди, и через несколько минут от них остаются только два черепа, кости, позвонки.

Мне страшно, отвратительно.

Внезапно к горлу подкатывает тошнота, и меня выворачивает наизнанку.

Майор А. – боже, какой подлец!

Я не могу работать, выбегаю из дома, не разбирая дороги, иду куда-то, возвращаюсь, я не могу, я должен заглянуть в свинарник.

Передо мной налитые кровью свиные глаза, а среди соломы, свиного помета два черепа, челюсть, несколько позвонков и костей и два золотых крестика – две «спасенные» мной девочки.

Смех сержанта, старшины портрет? / Гильза, карта, пачка сигарет? / В яме у кирпичного сарая / девочка четырнадцати лет? / Это форма разрушает цвет, / и скорбит победа, умирая.

Но я же хотел рассказать о другом, о чудной своей внезапно возникшей и навсегда застрявшей в памяти минуте высокого счастья. Но ведь опять я запутался в датах.

Счастье потом.

1 февраля город Хайльсберг был взят нашей армией с ходу. Это был прорыв немецкой линии обороны. В городе оставался немецкий госпиталь, раненые солдаты, офицеры, врачи. Накануне шли тяжелые бои, немцы умирали, но не сдавались. Такие были потери, так тяжело далась эта операция, столько ненависти и обиды накопилось, что пехотинцы наши с ходу расстреляли и немецких врачей, и раненых солдат и офицеров – весь персонал госпиталя.

Через два дня – контратака.

Наши дивизии стремительно отступают, и око за око – уже наш госпиталь не успевает эвакуироваться, и немцы расстреливают поголовно всех наших врачей, раненых солдат и офицеров.

И снова наши выбивают немцев из города, и на этот раз в городе оказываюсь я с половиной своего взвода.

Вокруг города, в селениях Глиттанен, Галлинген, Редденау, Рехаген, 2 февраля прокладывали линии связи и близ железнодорожных станций устанавливали посты наблюдения бойцы второй половины моего взвода. В городе, кроме наших пехотинцев, артиллеристов, танкистов, оказалось довольно много немецких беженцев: стариков, женщин, детей, которые заняли большинство городских квартир.

Я со второй половиной своего взвода вошел в город вечером и решил переночевать в костеле, в протестантском немецком храме.

И только связисты мои завели в него лошадей, только намеревались после тридцатикилометрового броска расположиться на отдых, как две немецкие дивизии отрезали город и окружающие его поселки от наступающей нашей армии.

Между тем находящиеся в неведении солдаты и офицеры разбрелись по городу.

Комендант города, старший по званию полковник, пытался организовать круговую оборону, но полупьяные бойцы вытаскивали из квартир женщин и девочек. В критическом положении комендант принимает решение опередить потерявших контроль над собой солдат. По его поручению офицер связи передает мне приказ выставить вокруг костела боевое охранение из восьми моих автоматчиков, а специально созданная команда отбивает у потерявших контроль над собой воинов-победителей захваченных ими женщин.

Другая команда возвращает в части разбежавшихся по городу в поисках «удовольствий» солдат и офицеров, объясняет им, что город и район окружены. С трудом создает круговую оборону.

В это время в костел загоняют около двухсот пятидесяти женщин и девочек, но уже минут через сорок к костелу подъезжают несколько танков. Танкисты отжимают, оттесняют от входа моих автоматчиков, врываются в храм, сбивают с ног и начинают насиловать женщин.

Я ничего не могу сделать. Молодая немка ищет у меня защиты, другая опускается на колени.

– Герр лейтенант, герр лейтенант!

Надеясь на что-то, окружили меня. Все что-то говорят.

А уже весть проносится по городу, и уже выстроилась очередь, и опять этот проклятый гогот, и очередь, и мои солдаты.

– Назад, е… вашу мать! – ору я и не знаю, куда девать себя и как защитить валяющихся около моих ног, а трагедия стремительно разрастается.

Стоны умирающих женщин. И вот уже по лестнице (зачем? почему?) тащат наверх, на площадку окровавленных, полуобнаженных, потерявших сознание и через выбитые окна сбрасывают на каменные плиты мостовой.

Хватают, раздевают, убивают. Вокруг меня никого не остается. Такого еще ни я, никто из моих солдат не видел. Странный час.

Танкисты уехали. Тишина. Ночь. Жуткая гора трупов. Не в силах оставаться, мы покидаем костел. И спать мы тоже не можем.

Сидим на площади вокруг костра. Вокруг то и дело разрываются снаряды, а мы сидим и молчим.

Утром две дивизии разрывают кольцо нашего окружения, и мы уже оказываемся в тылу.

7 мая 2002 года, спустя пятьдесят восемь лет

– Я не желаю слушать это, я хочу, чтобы вы, Леонид Николаевич, этот текст уничтожили, его печатать нельзя! – говорит мне срывающимся голосом мой друг, поэт, прозаик, журналист Ольга Ильницкая.

Происходит это в 3-м госпитале для ветеранов войны в Медведкове. Десятый день лежу в палате для четверых. Пишу до и после завтрака, пишу под капельницей, днем, вечером, иногда ночью.

Спешу зафиксировать внезапно вырывающиеся из подсознания кадры забытой жизни. Ольга навестила меня, думала, что я прочитаю ей свои новые стихи.

На лице ее гримаса отвращения, и я озадачен.

Совсем не думал о реакции будущего слушателя или читателя, думал о том, как важно не упустить детали. Пятьдесят лет назад это было бы куда как проще, но не возникало тогда этой непреодолимой потребности. Да и я ли пишу это? Что это? Какие шутки проделывает со мной судьба!

Самое занятное, что я не ощущаю разницы между этой своей прозой и своими рисунками с натуры и спонтанно возникающими стихами.

Зачем пишу?

Какова будет реакция у наших генералов, а у наших немецких друзей из ФРГ? А у наших врагов из ФРГ?

Принесут ли мои воспоминания кому-то вред или пользу? Что это за двусмысленная вещь – мемуары! Искренно – да, а как насчет нравственности, а как насчет престижа государства, новейшая история которого вдруг войдет в конфликт с моими текстами? Что я делаю, какую опасную игру затеял?

Озарение приходит внезапно.

Это не игра и не самоутверждение, это совсем из других измерений, это покаяние. Как заноза, сидит это внутри не только меня, а всего моего поколения. Вероятно, и всего человечества. Это частный случай, фрагмент преступного века, и с этим, как с раскулачиванием 30-х годов, как с ГУЛАГом, как с безвинной гибелью десятков миллионов безвинных людей, как с оккупацией в 1939 году Польши, нельзя достойно жить, без этого покаяния нельзя достойно уйти из жизни. Я был командиром взвода, меня тошнило, смотрел как бы со стороны, но мои солдаты стояли в этих жутких преступных очередях, смеялись, когда надо было сгорать от стыда, и, по существу, совершали преступления против человечества.

Полковник-регулировщик? Достаточно было одной команды? Но ведь по этому же шоссе проезжал на своем «Виллисе» и командующий 3-м Белорусским фронтом маршал Черняховский. Видел, видел он все это, заходил в дома, где на постелях лежали женщины с бутылками между ногами? Достаточно было одной команды?

Так на ком же было больше вины: на солдате из шеренги, на полковнике-регулировщике, на смеющихся полковниках и генералах, на наблюдающем мне, на всех тех, кто говорил, что война все спишет?

В марте 1945 года моя 31-я армия была переброшена на 1-й Украинский фронт в Силезию, на Данцигское направление. На второй день по приказу маршала Конева перед строем было расстреляно сорок советских солдат и офицеров, и ни одного случая изнасилования и убийства мирного населения больше в Силезии не было. Почему этого же не сделал маршал Черняховский в Восточной Пруссии? Сумасшедшая мысль мучает меня – Сталин вызывает Черняховского и шепотом говорит ему:

– А не уничтожить ли нам всех этих восточнопрусских империалистов на корню, территория эта по международным договорам будет нашей, советской?

И Черняховский – Сталину:

– Будет сделано, товарищ генеральный секретарь!

Это моя фантазия, но уж очень похожа она на правду. Нет, не надо мне ничего скрывать, правильно, что пишу о том, что видел своими глазами. Не должен, не могу молчать! Прости меня, Ольга Ильницкая.

Из дневника 1945 года: «В городе Лаубане седая женщина прыгала на четвереньках. Никто не заставлял ее делать этого. Ей хотелось рассмешить русских солдат. Единственный ее сын погиб на Восточном фронте».

Шли ожесточенные бои на подступах к Ландсбергу и Бартенштайну. Расположение дивизий и полков медленно, но менялось.

Как я уже писал, второй месяц я был командиром взвода управления своей отдельной армейской роты и отдавал распоряжения командирам трех взводов роты о передислокациях и прокладывании новых линий связи между аэродромами, зенитными бригадами и дивизионами, штабами корпусов и дивизий, а также по армейской рации передавал данные о передислокациях в штаб фронта и, таким образом, находился в состоянии крайнего перенапряжения. И вдруг заходит ко мне мой друг, радист, младший лейтенант Саша Котлов и говорит:

– Найди себе на два часа замену. На фольварке, всего минут двадцать ходу, собралось около ста немок. Моя команда только что вернулась оттуда. Они испуганы, но если попросишь – дают, лишь бы живыми оставили. Там и совсем молодые есть. А ты, дурак, сам себя обрек на воздержание. Я же знаю, что у тебя полгода уже не было подруги, мужик ты, в конце концов, или нет? Возьми ординарца и кого-нибудь из твоих солдат и иди! И я сдался.

Мы шли по стерне, и сердце у меня билось, и ничего уже я не понимал. Зашли в дом. Много комнат, но женщины сгрудились в одной огромной гостиной. На диванах, на креслах и на ковре на полу сидят, прижавшись друг к другу, закутанные в платки. А нас было шестеро, и Осипов, боец из моего взвода, спрашивает:

– Какую тебе?

Смотрю, из одежды торчат одни носы, из-под платков глаза, а одна, сидящая на полу, платком глаза закрыла. А мне стыдно вдвойне. Стыдно за то, что делать собираюсь, и перед своими солдатами стыдно: то ли трус, скажут, то ли импотент. И я как в омут бросился, и показываю Осипову на ту, что лицо платком закрыла.

– Ты что, лейтенант, совсем с ума, б…, сошел, может, она старуха?

Но я не меняю своего решения, и Осипов подходит к моей избраннице. Она встает, и направляется ко мне, и говорит:

– Герр лейтенант – айн! Нихт цвай! Айн! – И берет меня за руку, и ведет в пустую соседнюю комнату, и говорит тоскливо и требовательно: – Айн, айн.

А в дверях стоит мой новый ординарец Урмин и говорит:

– Давай быстрей, лейтенант, я после тебя.

И она каким-то образом понимает то, что он говорит, и делает резкий шаг вперед, прижимается ко мне, и взволнованно:

– Нихт цвай, – и сбрасывает с головы платок.

Боже мой, Господи! Юная, как облако света, чистая, благородная, и такой жест – «Благовещение» Лоренцетти, Мадонна!

– Закрой дверь и выйди, – приказываю я Урмину.

Он выходит, и лицо ее преображается, она улыбается и быстро сбрасывает с себя пальто, костюм, под костюмом несколько пар невероятных каких-то бус и золотых цепочек, а на руках золотые браслеты. Сбрасывает в одну кучу еще шесть одежд, и вот она уже раздета, и зовет меня, и вся охвачена страстью. Ее внезапное потрясение передается мне. Я бросаю в сторону портупею, наган, пояс, гимнастерку – все, все! И вот уже мы оба задыхаемся. А я оглушен.

Откуда мне счастье такое привалило, чистая, нежная, безумная, дорогая! Самая дорогая на свете! Я это произношу вслух. Наверно, она меня понимает. Какие-то необыкновенно ласковые слова. Я в ней, это бесконечно, мы уже одни на всем свете, медленно нарастают волны блаженства. Она целует мои руки, плечи, перехватывает дыхание. Боже! Какие у нее руки, какие груди, какой живот!

Что это? Мы лежим, прижавшись друг к другу. Она смеется, я целую ее всю, от ноготков до ноготков.

Нет, она не девочка, вероятно, на фронте погиб ее жених, друг, и все, что предназначала ему и берегла три долгих года войны, обрушивается на меня.

Урмин открывает дверь:

– Ты сошел с ума, лейтенант! Почему ты голый? Темнеет, оставаться опасно, одевайся!

Но я не могу оторваться от нее. Завтра напишу Степанцову рапорт, я не имею права не жениться на ней, такое не повторяется.

Я одеваюсь, а она все еще не может прийти в себя, смотрит призывно и чего-то не понимает.

Я резко захлопываю дверь.

– Лейтенант, – тоскливо говорит Урмин, – ну что тебе эта немка, разреши, я за пять минут кончу.

– Родной мой, я не могу, я дал ей слово, завтра я напишу Степанцову рапорт и женюсь на ней!

– И прямо в Смерш?

– Да куда угодно, три дня, день, а потом хоть под расстрел. Она моя. Я жизнь за нее отдам.

Урмин молчит, смотрит на меня, как на дурака.

– Ты, б…, *** , ты не от мира сего.

В темноте возвращаемся.

В шесть утра я просыпаюсь, никому ничего не говорю. Найду ее и приведу. Нахожу дом. Двери настежь. Никого нет.

Все ушли неизвестно куда.

Когда я демобилизовался и первые месяцы метался по Москве, я искал девушку, похожую на нее, и мне повезло.

Я нашел Леночку Кривицкую, что-то во взгляде было ее. И когда мы в подъезде напротив старого МХАТа целовались, казалось мне, что я целую ее. А когда я потерял ее, все-таки у меня навсегда осталась та, восточно-прусская, имени которой я не узнал.

Бог весть. Может быть, и стихи мои оттуда. Город Хайлигенбайль. Залив Фриш-Гаф.

https://profilib.net/chtenie/114006/leonid-rabichev-voyna-vse-spishet-vospominaniya-ofitsera-svyazista-31-armii-1941-1945-lib-35.php

 

Из книги Леонида Рабичева «Война все спишет»

21 мая 2018, 11:43   + 30 голосов Написать комментарий

Глава 17
«ВОЙНА ВСЕ СПИШЕТ!»

В начале марта 1945 года бои приняли особенно ожесточенный характер. Немцы не сдавались. Отступать им было уже некуда. Позади было море и только по косе Данциг – Пилау еще успела эвакуироваться часть гражданского населения и какие не помню и сколько дивизий или армий не знаю и не знал. Знал только, что наша авиация, артиллерия, наши танкисты, наши «катюши» уничтожали, сжигали, не обращая внимания на огромные потери, последние фашистские полки и дивизии.

Кажется, в конце февраля была прорвана последняя линия обороны в Восточной Пруссии и был взят город Хайлигенбайль.

Через несколько дней была окружена и ликвидирована последняя группа немецких войск юго-западнее Кёнигсберга.

По распоряжению заместителя командующего артиллерией двое суток обеспечивал я с половиной своего взвода связью зенитно-артиллерийскую бригаду, расстреливавшую прямой наводкой немецкие танки.

Вторая половина моего взвода, приданная к одной из дивизий армии, вошла уже в Кёнигсберг.

Спустя три дня мы вышли на побережье залива Фриш-Гаф, впереди было безжизненное море, на горизонте – безжизненная коса Данциг – Пилау. Но об этом я уже писал.

«Война все спишет!»

…Кризис слов, бесконечность фронта, / за утрату пространства ярость, / надвигающаяся старость, / расширение горизонта / от безмерного и святого / до наивного и простого.

Война все спишет?

Вспомнил, как штабной офицер в романе Льва Толстого сверху вниз смотрел на полковника князя Болконского.

А в январе 1942 года сержант Пеганов, который на гражданке был парикмахером, стриг и брил генералов и потому смотрел сверху вниз на лейтенантов и майоров. То же – портной, ефрейтор Благоволин. Он перешивал шинели из немодных в модные, из солдатских в офицерские и изготовлял офицерские фуражки с лакированными козырьками полковникам и генералам бесплатно, а лейтенантам за деньги. А старший сержант Демидов, который на гражданке был фотографом, а в армии, поскольку пил и закусывал с генералами и полковниками, ни в каких боевых операциях не участвовал. Ко мне он относился снисходительно. Надо отдать ему должное, он еще за деньги часы чинил, а мне бесплатно, и все мои военные фотографии – это его подарки.

Это была наша армейская солдатская элита. В нее чуть ниже рангом входило десятка два водителей армейских автомашин – в 1942 году легковых газиков, полуторок, крытых радиостанций, позже – американских «Виллисов», «Студебеккеров».

Благодаря постоянной дружбе с интендантами были у них всегда водка и консервы, и штабной повар Жуков обеспечивал их двойными порциями привилегированной еды.

По приказу капитана Рожицкого бойцами моими был построен в обороне под Дорогобужем большой блиндаж, переоборудованный в черную баню.

Из сожженной немцами ближайшей деревни привезли камни, соорудили полки и столы.

Его личный ординарец, ефрейтор Мосин, мыл ему спину, живот, ноги и по его специальному приказанию – все, что между ногами, таким же образом мыл он гостей Рожицкого, полковников и генералов. А наш интендант, старший лейтенант Щербаков, из уворованных из солдатских стограммовых пайков водки и продуктов со склада угощал их после бани. Еще он менял обмундирование со склада у освобожденного населения на самогонку.

Ординарца Мосина тошнило, когда он мыл промежности блаженствующему Рожицкому, и он дезертировал из армии. Дальнейшей судьбы его я не знаю. А у моего ординарца Гришечкина вдруг образовался огромный запас самогонки.

Лошадь – боль моя. Овес выдавали, а сена не было. Гришечкин то и дело в поисках прошлогоднего сена совершал поездки по окрестным селам.

То, что сено он воровал, я знал, не знал только о его побочном «бизнесе». Слово «бизнес» – это не из того времени, но, как ни удивительно, точнее ничего в голову не приходит.

И Рожицкий, и Щербаков, и Пеганов, и Демидов, и Благоволин, и шофера наши вверенные им средства использовали в корыстных целях. Связисты мои воровали кабель, сено, овес, самогонку, срезали параллельные линии связи, а я не презирал, не ненавидел, я любил их всех.

Как это сочеталось с моим аскетизмом, идейностью, творческим отношением к любому делу, оптимизмом? Почему они все любили меня? Думаю, что в глубине души каждого из них то и дело пробуждалась память о выраженном в знакомых с детства словах «моральный кодекс советского человека».

Нравилось им и то, что я был совестливым и одновременно их соучастником, и хотя определенно «не от мира сего», но свой в доску и не доносил.

Гришечкин.

Под предлогом поездок за сеном воровал он у жителей окрестных освобожденных деревень жернова.

Два несколькопудовых, кажется, гранитных круглых камня для превращения зерна в муку. Воровал в одной деревне, а продавал за несколько литров самогонки в другой. За этим делом я его однажды застал и пришел в ужас.

Люди, которых он обкрадывал, бедствовали. Я заставил его отвезти жернова его первым жертвам и отказался от его услуг ординарца. Выбрал вместо него Соболева – замечательного, доброго, честного и чрезвычайно храброго мужика.

2004 год. Осудил факты нечистоплотности, безнравственные поступки, античеловеческие ситуации – то, в чем и я был невольным, а порой и сознательным участником. Прочитал написанное и преисполнился недоумения.

Налицо парадокс.

В 1943 году под Дорогобужем я, безусловно, сочувствовал своим связистам и во имя высшего – победы над фашистской Германией – закрывал глаза на повседневное растаптывание самой сущности этических представлений. В 1943 году помыслы мои были чисты и дорога в будущее светла. Не думал я ни о ГУЛАГе, ни о том, что пил краденую самогонку и воровал лошадей. В 2005 году я на прошлую свою наивность и на будущее смотрю с испугом, и сердце мое обливается кровью. Может, головы были не тем заняты, рискуя жизнью, выполняли боевые задания, и все средства были хороши для их достижения, и уж конечно это – «мы за ценой не постоим». 2005 год. Чечня.

Уже накануне взятия Борисова потеряли мы, обеспеченные одним гужевым транспортом, возможность двигаться со скоростью наступления. У всех до одной великолепных наших лошадей, в том числе и трофейных немецких, были стерты и разбиты подковы, их окровавленные копыта пугали меня. Они не могли дальше тащить телеги, нагруженные кабелем, запасом патронов, гранат, солдатских рюкзаков и скаток и тех стерших до крови ноги моих бойцов, что по недосмотру недостаточно профессионально обернули свои ноги портянками.

За пять дней, совершив двухсоткилометровый марш, мы неожиданно для себя застряли. Были прежде по деревням кузнецы, но все они либо ушли защищать Родину по призыву, либо оказались в плену, либо ушли в партизаны. Между тем два раза в день я разворачивал рацию и натыкался на звероподобный мат начальства. Как боеспособное подразделение мы явно выходили из строя.

И вот тогда возникла одновременно у меня и бойцов моего взвода мысль обменять уставших хороших, но с разбитыми копытами лошадей на подкованных деревенских. Но в деревнях, в зоне пяти – восьми километров от Минского шоссе, почти все лошади были реквизированы отступающими немецкими подразделениями, причем их использовали не только в качестве гужевой тяги, но и ввиду нарушения снабжения просто съедали.

Лошадь, как и корова для деревенской семьи, – кормилица. Более, чем собака и кошка, член семьи. Так же как и для деревенской семьи, и в моей жизни моя лошадь стала за три года войны частью моей судьбы.

Нет, не кавалерийский конь. В декабре 1942 года выдали мне ее с телегой и упряжью по приказу то ли начальника связи Молдованова, то ли заместителя командующего артиллерией Степанцова, просто ввиду того, что ходить я не мог. Приехал я из своего башкирского училища с глубокими язвами на обеих ногах.

Именно тогда мой ординарец Гришечкин с тремя мужиками из моего взвода близ деревни Каськово (кажется, теперь там Зубцовское водохранилище) вырыли два блиндажа – сначала для меня с Гришечкиным, а потом и для моей лошади. Кажется, и там и там было по железной бочке – печке. Два блиндажа эти были метрах в двадцати от поста сержанта Демиденко. Зима была холодная и снежная. Каждый день блиндажи наши засыпало полуметровыми снежными сугробами, и каждое утро бойцы Демиденко откапывали нас, а Гришечкин откапывал лошадь.

Ходить тогда я еще не мог, и Гришечкин на руках вытаскивал меня на мороз. Оба мы скидывали гимнастерки и рубашки и, обнаженные по пояс, обтирались снегом. А в черной бане мылись в деревне Каськово.

Гришечкин подкидывал под камни дрова и обливал их бензином. Камни раскалялись. Какое-то время я мылся, сидя на полу, потом, не выдерживая невообразимой жары, ложился на пол. А ординарец мой на верхней полке смеется надо мной и хлещет себя веником. Голый, я выбегаю из бани на мороз и теряю сознание.

Да, я горожанин, бывший интеллигент. Гришечкин на руках вносит меня в избу.

Я прихожу в себя и одеваюсь. Обморок от контраста температур. Не я первый.

Но не о бане я хотел писать, а о бедных неподкованных лошадях. Весь день уговаривали мы мужиков войти в наше положение, поменять наших обезноженных лошадей на их подкованных.

Но отдать свою выращенную с трудом, впитавшую время жизни лошадь – все равно что руку или ребенка, никто из них на это не соглашался.

А мы должны были догонять свою войну.

Ночью с болью мы расставались со своими лошадьми, перелезали через заборы, открывали ворота, тихо, так чтобы не разбудить стариков и старух.

Но иллюзия – никто из них не спал.

Силой, с оружием в руках загоняли мы крестьян в их избы. До утра длилась эта операция. Слезы, угрозы, обман.

Стараясь быть справедливыми, писали расписки. У кого были деньги – платили деньгами. Знали мы, однако, что никто расписки наши всерьез рассматривать не будет, а деньги давно уже были обесценены.

Утром мы были уже в пути.

Гришечкин обменял трофейного немецкого битюга на жеребую кобылу.

Через два дня мы ели этого жеребенка. А подковы у новых наших лошадей снова уже были разбиты, ноги окровавлены, на глазах слезы. И снова выхода не было, и все повторялось сначала пять или шесть раз, пока под городом Лидой мы не нагнали свою армию и не начали воевать.

Кроме кражи лошадей, на последней стадии наступления крали мы свиней, крали потому, что есть было нечего. На этот раз механизированные интендантские подразделения ушли от нас верст на двести вперед.

Вспомнил об освобожденных из немецкого концлагеря Сувалки наших военнопленных.

В центре этого городка были кирпичные двухэтажные дома, а мы остановились в деревянном доме и развернули радиостанцию прямо на дороге. А по дороге шли освобожденные нашими войсками лагерники, бывшие красноармейцы, и кто-то из них попросил воды, зашел в дом, напился и по рассеянности оставил на столе черную записную книжку.

Мимо нас двигалась бесконечная вереница полуистощенных людей, и один из них, увидев нас, произнес со злобой, указывая пальцем на своего соседа:

– Вот власовец! Его надо арестовать.

А тот сказал:

– Ты что врешь, ты сам власовец!

И тут масса освобожденных, бывших наших солдат остановилась, и каждый, показывая на своего соседа, хриплым голосом орал:

– Это он, он сотрудничал с немцами!

Мы стояли подавленные и не верили своим глазам. Картина напоминала мне «слепцов» Питера Брейгеля, которые вслед за своим проводником проваливались в пропасть.

Так власовцы или не власовцы?

И кто бы они ни были, почему так ненавидят друг друга? Если власовцы, то почему сидели в концлагере, обреченные на смерть?

Если сводят счеты друг с другом и лгут, то почему?

Страшно и противно мне стало, и вошел я в избу, и увидел на столе черный блокнот, тот, забытый одним из движущейся толпы.

Открываю и понимаю, что это дневник нашего офицера, раненного в 1941 году при отступлении и попавшего сначала в лазарет при лагере. Старший лейтенант, инженер, москвич описывает, как уже в конце первой недели по доносам соседей по баракам расстреливали эсэсовцы всех коммунистов и евреев, и фраза прописными буквами: «КОГДА ПРИДЕТЕ, НЕ ВЕРЬТЕ НИКОМУ! ВСЕ, КТО ОСТАВАЛСЯ ВЕРЕН РОДИНЕ, РАССТРЕЛЯНЫ. Остались в живых только те, кто так или иначе сотрудничал с лагерным начальством». И опять как вопль: «НЕ ВЕРЬТЕ НИКОМУ!»

А дальше фамилии предателей и факты предательств.

Медленно он умирает в лагерном лазарете, и вдруг радость! Он находит человека, которому можно доверять. Это почти мальчик, ему девятнадцать лет, но он не предатель, и завещание: «КОГДА Я УМРУ, ПЕРЕШЛИ МОЙ ДНЕВНИК ПО МОЕМУ МОСКОВСКОМУ АДРЕСУ, и пусть мои родственники сообщат куда надо правду об изменниках, которые будут прикидываться защитниками».

А дальше уже девятнадцатилетний описывает, как его друг умер, и просит того, кто найдет книжку, сохранить ее и направить по адресу его родных, которые тоже москвичи.

Я немедленно пишу со всеми возможными подробностями два письма в Москву. Родственники офицера не ответили, а родственники солдата – о, что это было за письмо, что за вопль радости. «Подтвердите, подтвердите ради бога, что он жив!» Я подтверждаю, но уже через несколько дней получаю второе письмо. «Мы благодарим вас, вчера получили от него письмо, он жив!»

Все это слава богу!

Страшный дневник этот хранил я в своем рюкзаке.

К сожалению, при переправе по льду через одну из восточнопрусских речек образовалась трещина, задние колеса перегруженной нашей полуторки провалились под лед, и машина начала все глубже уходить в образовавшуюся полынью. Соседи успели зацепить за крюк на радиаторе железный трос. Ночь была беззвездная, почти ничего не видно.

Кто-то догадался поджечь двухэтажный барочный дворец на берегу реки. Сноп пламени успел осветить импровизированную переправу и тонущую нашу рацию.

Когда машину потащили вперед, лед провалился перед передними колесами. Пришлось срочно отцепить трос. Все следующие за нами машины проложили по покрытому снегом льду дорогу метров тридцать левее.

Жалко, что во время возни вокруг тонущей нашей рации уронил я в образовавшуюся полынью свой рюкзак с письмами от родителей и друзей, с дневником погибшего в концлагере старшего лейтенанта.

Прав ли он был? Не знаю.

Ведь все эти обличающие друг друга прошли мучительный путь от немецкого концлага к русскому ГУЛАГу.

Не были они ни палачами, ни карателями. Их ли грехи, что предала их Родина, пошли они на какой-то компромисс с палачами с целью не умереть.

Затертые меж двух бесчеловечных тоталитарных систем, заслуживали они если не оправдания, то уж во всяком случае – жалости.

Утрата блокнота была для меня тяжелой потерей. Особенно я переживал, что не переписал фамилии изменников и предателей.

В 1945 году образ мыслей умирающего офицера целиком совпадал с моим. Первым моим желанием в момент, когда я читал его дневник, было переслать его на Лубянку. Но чем это отличалось бы от «подвига» Павлика Морозова? Образ врага, страх возмездия?

Если я не ошибаюсь и это на самом деле были власовцы, то какой же ужас, какой страх возмездия заставлял их ценой предательства друг друга пытаться спасти от гибели себя. Так ли они отличались от штрафников фронта, от партийных функционеров времен чисток и единогласных голосований? Не тот ли же это менталитет человека 1937 года? Как во мне могла совмещаться психология интеллигента, народника, передвижника, поклонника декабристов и Герцена с этой жаждой разоблачить и наказать? Но ведь это было. Господи! Слава богу, что утопил я на жуткой ночной переправе ту записную книжку и остался, волею случая, человеком чести и не вступил, тоже волею случая, в партию большевиков.

https://profilib.net/chtenie/114006/leonid-rabichev-voyna-vse-spishet-vospominaniya-ofitsera-svyazista-31-armii-1941-1945-lib-37.php

 

Зисельс vs Долинский. Почему письмо сенаторов США о Холокосте раскололо евреев Украины

11 мая 2018, 10:16   + 30 голосов Написать комментарий

В Украине продолжаются баталии вокруг письма американских сенаторов — о росте антисемитизма в Украине.

Отметим, что это письмо совпало по времени с несколькими событиями, которые выступили негативным, усиливающим фоном к посланию.

Во-первых, марш в честь дивизии СС «Галичина», о которой упоминалось в письме. Во-вторых — антисемитское заявление в Одессе, когда активисты «Правого сектора» призвали избавить Украину от «ж… дов».

Кроме того, в этом же временном промежутке националисты напали на ромский табор на Лысой горе в Киеве — что также похоже на практики Третьего рейха. При этом сенаторы говорили о том, что в Украине прославляют коллаборантов, которые уничтожали не только евреев. Поэтому погром табора тоже сыграл на усиление эффекта от недовольства США.

Власти тут же попытались отмежеваться от выходок радикалов, на чьи действия обычно закрывают глаза. Однако эти заявления звучали неубедительно. Но вчера в защиту украинской власти выступил один из еврейских активистов Иосиф Зисельс, который возглавляет Ассоциацию еврейских организаций и общин (ВААД). Он обвинил конгрессменов в предвзятости, искажении фактов и даже работе на Россию.

Правда, оказалось, что так думают не все еврейские организации страны. Оппонентом Зисельса стал глава Еврейского комитета Украины Эдуард Долинский. Он сообщил факты замалчивания Холокоста со стороны властей Украины и привел аргументы в пользу роста антисемитских акций. И упрекнул Зисельса в конформистской позиции по отношению к властям.

«Страна» разбирала аргументы в споре активистов еврейских организаций Украины — есть в стране антисемитизм или нет.

Аргументы Зисельса

Глава ВААД в первую очередь заявил, что украинская власть не поддерживает реабилитацию Холокоста: «Нам не известен ни один факт, когда украинское государство поддерживало бы отрицание Холокоста, в том или ином виде».

Он также говорит, что в Украине больше сохраняют память о жертвах Холокоста, чем везде в СНГ. «Путем преподавания, исследований, мемориализации. И государство все чаще подключается к этому процессу», — пишет Зисельс в Facebook.

Глава ВААД также говорит, что в украинских законах не говорится о прославлении коллаборационистов, как это утверждают сенаторы.

«В тексте закона (О правовом статусе и памяти борцов за независимость Украины в XX веке — ред.) в списке из десятков организаций и групп нет украинских коллаборационистских формирований — таких, как дивизия СС „Галичина“ или батальон абвера „Нахтигаль“», — пишет Зисельс.

(Отметим здесь, что прославление дивизии СС «Галичина» ежегодно отмечается во Львове массовыми шествиями, которые власть не запрещает — хотя закон о декоммунизации предполагает прямой запрет на пропаганду также и нацизма.

Да и Степан Бандера с Романом Шухевичем, в чью честь называют улицы в Украине, вполне подпадают под термин «коллаборационисты», которым оперировали сенаторы США. Оба украинца в ходе оккупации СССР определенное время сотрудничали с нацистами. А будущий глава УПА был одним из двух командиров батальона «Нахтигаль», который сам Зисельс выше назвал коллаборантским).

Роман Шухевич — второй слева на переднем плане. Групповое фото офицеров батальона абвера «Нахтигаль». Фото — uk.wikipedia.org

Далее Зисельс раскритиковал доклад израильского министерства по делам диаспоры, в котором говорилось о росте антисемитских инцидентов в Украине. Именно на этот доклад ссылались сенаторы в письме.

«К сожалению, конгрессмены ссылаются на недостоверные данные. Министерство по делам диаспоры государства Израиль не проводило собственного мониторинга, базировалось при подготовке доклада на разрозненных сообщениях медиа и социальных сетей и его доклад не может восприниматься как серьезный источник достоверной информации», — пишет глава ВААД.

Он порекомендовал США изучить отчеты его организации, которая не зафиксировала ни одного случая насилия на почве антисемитизма. «Всплеска количества антисемитских инцидентов в Украине в последнее время не наблюдается», — пишет Зисельс.

Подобную аргументацию недавно распространял МИД Украины, суть которой можно свести к тезису: «нет насилия — нет антисемитизма».

После этого Зисельс прямо обвинил сенатора Ро Ханну, который был инициатором письма, в работе на Россию.

«Конечно, мы не можем утверждать достоверно, что именно заставляет конгрессмена Ро Ханна, который раньше не обращал внимания на то, что происходит в Восточной Европе, примерно с марта 2018 года начать активно выступать с публичной поддержкой российской внешней политики. Но довольно очевидно, что его обращение к проблемам „Украинского антисемитизма“ следует понимать именно в этом контексте», — пишет глава ВААД.

По его данным, подобные письма, которые уже появлялись в 2009 и 2013 годах, были «инициированы политтехнологами, которые работали на Кремль».

При этом Зисельс признал, что в случае последнего обращения такой связки нет. Но таки усомнился в способности сенатора Ро Ханны самому написать текст обращения.

«В последнем случае письма у нас нет (возможно, пока нет) информации о том, кто был причастен к написанию текста (вряд ли персонально Ро Ханна был на это способен)… Достаточно правдоподобным будет предположение, что его появление является частью новой волны антиукраинской пропаганды спекуляции на теме антисемитизма», — пишет глава ВААД.

Аргументы Долинского

На следующий день на обращение Зисельса отреагировал другой известный еврейский активист — Эдуард Долинский. Глава Еврейского комитета Украины, также является известным блогером, которые освещает антисемитские инциденты в Украине.

Он полемизирует с тезисом главы ВААД о том, что власти Украины никогда не отрицали Холокост.

«В американском письме речь идет не об отрицании, а о попытках искажения истории Холокоста», — говорит Долинский.

Он также приводит конкретный пример.

«УИНП (украинский институт национальной памяти Владимира Вятровича — ред.) издал „Сборник методических рекомендаций для отмечания памятных дат в общеобразовательных учебных заведениях“. Другими словами, набор инструкций для учителей средних школ о том, как и что говорить детям. Так вот, там есть все: тысячелетие государственности, УНР, ОУН, УПА, Голодомор, Висла. Там нет только Холокоста! Это же не отрицание Холокоста, мы просто о нем не говорим. Как будто его и не было», — пишет глава ЕК.

Также Долинский упомянул вышеуказанную логическую неувязку: о том, что Шухевич, которого официально прославляют в Украине, является коллаборантом, хотя Зисельс называет его борцом за украинскую независимость.

Также глава Еврейского комитета удивился тому, что ВААД не доверяет данным Израиля о росте антисемитизма в Украине.

«В самом деле, ну, не будете же вы верить АДЛ (Антидиффамационная лига — ред.), Всемирному еврейскому конгрессу, Тель-Авивскому университету и какому-то израильскому министерству. Даже глазам и ушам своим не верьте. Возникает закономерный вопрос: как эти наивные американцы доверились данным добытым израильтянами о разработке Ираном ядерной программы и вышли из соглашения? Без справки Ваада?», — иронизирует Долинский.

Также он прокомментировал упрек Зисельса, что американский конгрессмен Ро Ханна работает на Россию.

«Ну, и конечно, вишенка на торте: „появление письма является частью новой волны антиукраинской пропаганды, спекулирующей на теме антисемитизма. Мы расцениваем данное письмо как антиукраинскую диффамацию, которая уже используется в пропагандистском секторе гибридной войны РФ против Украины“.

Это не письмо запорожских казаков турецкому султану. Это письмо членов современного антисионистского комитета советской общественности, только у тех были связаны руки, а этим ничего в принципе не угрожает, кроме позора», — заключает Долинский.

 

Артем Драбкин. Я дрался в СС и Вермахте. Отрывок.

2 мая 2018, 13:42   + 30 голосов Написать комментарий

Очень познавательно. Например, о том, что Красная Армия применяла запрещенные разрывные пули «дум-дум». dikkens.

Артем Драбкин - Я дрался в СС и Вермахте

Диршка Клаус-Александр
(Derschka, Klaus Alexander)

Синхронный перевод — Анастасия Пупынина

Перевод записи — Валентин Селезнев

— Меня зовут Клаус-Александр Диршка, родился 2 июля 1924 года в Клаусберге в Верхней Силезии, сегодня занятой Польшей. Перед войной я учился в школе. А в 17 с половиной лет я пошел в армию добровольцем.

— Почему вы пошли на войну добровольцем?

— Чтобы защитить мою родину. Кроме того, я должен был еще полгода учиться в школе, а так я мог уже в нее больше не ходить. Я был в Гитлерюгенде, нас воспитывали в том духе, что молодым везде у нас дорога, а в армии есть масса возможностей. Потом, солдатом, я думал, что я идиот, мог еще полгода прожить дома, «как бог во Франции». Правда, через полгода меня все равно бы забрали.

Обучение проходил во Франции, в городе Метц. Восьмая пехотная дивизия стояла у Канала, готовилась к высадке в Англию. Мы тренировались в посадке на корабль и высадке. Я учился на радиста, но через пару месяцев обучение прервали, и мы вернулись в Германию. Здесь я поступил в офицерскую школу восьмой пехотной егерской дивизии, которая была в то время во Франции. Но тогда я не знал, к какой дивизии я отношусь. Офицерская школа была в Кобленце, а потом нас опять отправили в Метц для специального обучения — офицеры должны были владеть всем оружием, включая 5-сантиметровые минометы. В марте 1942 года наша дивизия стала егерской. Егерские дивизии могли передвигаться быстрее пехотных, кроме того, нас обучали воевать в горах. В пехотных дивизиях были лошади, а у нас были мулы. В 1942 году я был в отпуске, а когда вернулся, то получил приказ ехать в Россию на фронтовую стажировку. Мы поехали через Берлин обычным поездом на Варшаву и до Старой Руссы. Дивизия занимала оборону в коридоре, пробитом к окруженной в Демянске группировке. Мы его называли «шланг». Там для меня началась война. Я был командиром отделения седьмой роты второго батальона. Там, в русских болотах, я находился все время. Оборона состояла из опорных пунктов, соединенных деревянными гатями. Опорный пункт строился из бревен в виде каре с открытой назад стеной. Он был рассчитан на отделение, которое состояло из 9 — 12 человек. Эти сооружения постепенно погружались в болото, и приходилось сверху их надстраивать. Ночью мы отходили из этих опорных пунктов, чтобы отдохнуть, в них оставалось только охранение. По тревоге опорные пункты сразу же занимались пехотой. Почти каждую ночь мы маскировали наши позиции еловыми ветками или еще чем-нибудь.

— Почему Германия начала войну с Россией?

— Мы знали, что русские хотели напасть первыми, а мы их опередили. Англичане напали на Грецию, когда наши части уже стояли на русской границе. Часть наших войск была отправлена в Грецию, чтобы остановить англичан. Там у нас были большие потери. Это нам помешало напасть на Россию весной.

— Когда вы в октябре 1942 года прибыли на русский фронт, у вас была информация о боях в Рамушевском коридоре?

— Нет. Как солдат вы ничего не знаете. Информация доходила только случайным образом, если кто-то придет, но к нам, в болота, редко кто приходил. Я, как немецкий солдат, сейчас и тогда никак не мог понять то, с каким упорством и безрассудством русские солдаты бежали прямо на наш огонь.

Немецкая пехотная дивизия была устроена совсем иначе, чем русская. По обучению и имеющемуся вооружению немецкая дивизия была сильнее русской дивизии. У нас в пехотной дивизии была своя артиллерия, дивизия могла вести войну самостоятельно. Русские же должны были все время спрашивать у своего командования: можно мне сейчас стрелять? Куда я должен стрелять? У нас тоже так было, но у нас артиллерийские наблюдатели были в пехоте, на самом переднем крае, и когда русские нападали, то вся дивизионная артиллерия стреляла по одной цели, хотя находилась в разных местах. Когда атаковал, к примеру, батальон русских, вся артиллерия стреляла по нему.

А у русских огонь артиллерии надо было планировать заранее и подтягивать артиллерию. Поэтому мы знали, что если у русских появилась артиллерия, то в следующие дни что-то будет происходить.

— С русской стороны были снайперы?

— Мы считались с тем, что с русской стороны всегда были снайперы. В сумерках, утром или вечером, они занимали позицию. Был период, когда у нас во взводе каждый день был один мертвый от пули снайпера. Я тогда лично пару дней пролежал на переднем крае, пытался самостоятельно обнаружить русского снайпера. И хотя русские позиции были примерно в трехстах метрах, я не смог ничего обнаружить. Поэтому я затребовал немецкого снайпера из батальона. Снайпер пришел, я ему рассказал, где были убитые, как они лежали, куда были попадания. Вечером он ушел вперед, на нейтральную полосу. На следующий день вечером он вернулся и сказал, что никого не видел. Так он уходил и приходил два-три дня, потом он вернулся еще засветло, очень спокойный, и сказал, что русского снайпера больше нет в живых. Он мне показал позицию, с которой стрелял русский снайпер. Он ее заметил, потому что оттуда был выстрел по другой цели.

Были периоды многодневных атак русских. Погибшие и раненые были с обеих сторон. Своих мы каждый вечер пытались вытаскивать. Мы также забирали в плен русских раненых, если они были. На второй или третий день ночью мы услышали, как на нейтральной полосе кто-то стонет по-русски: «Мама, мама». Я с отделением выполз искать этого раненого. Было подозрительно тихо, но мы понимали, что русские тоже выползут за ним. Мы его нашли. Этот солдат был ранен в локоть разрывной пулей. Такие пули были только у русских, хотя они были запрещены. Мы ими тоже пользовались, если захватывали у русских. Мои солдаты стали оказывать ему помощь, а я выдвинулся вперед и наблюдал за русской стороной. В пяти метрах от себя я увидел русских, тоже примерно отделение. Мы открыли огонь, а русские кинули в нас гранату. Русские отступили, мы тоже отошли, забрав раненого. Мы его отнесли на перевязочный пункт. Там его прооперировали и отправили дальше, наверное в Старую Руссу. У нас раненых отправляли не сразу в госпиталь в Германию, а как минимум через три госпиталя по дороге, и каждый был лучше, выше уровнем, чем предыдущий. В первом, возле линии фронта, была только первичная обработка, грубая, дальше лучше.

— Какое оружие было у вас лично и чем было вооружено отделение?

— Когда мы прибыли в Россию, у меня не было оружия. По прибытии мне дали новый немецкий десятизарядный карабин. Это прекрасное оружие, но не для болот. При попадании грязи он отказывал. Тогда я пошел к командиру роты, сказал, что мне нужно другое оружие. Он мне сказал: «Возьми у русских, у них есть хорошие вещи». Командир роты меня не любил, мы с ним ругались, но другого оружия для меня у него действительно не было. Я только прибыл и понятия не имел, как мне взять у русских. Он мне сказал, что возле нашего опорного пункта лежат убитые русские, там должно что-то быть. Как стемнело, я пошел туда, куда он сказал, и действительно нашел в воде русский пистолет-пулемет, с диском. Я его отмыл стиральным порошком, смазал, и он сразу заработал. С немецким оружием так не получалось, оно было слишком точно сделано, если внутрь попал песок, то все — не стреляло. А с русским — пожалуйста. Так я завел себе русский пистолет-пулемет, который всегда был мне верен. Когда надо было стрелять, он всегда стрелял. Кроме того, у меня еще был пистолет в кобуре. У меня были две сухарные сумки. В одной я носил продукты, а в другой боеприпасы для моего русского пистолета-пулемета.

— У вас были ручные гранаты и нож?

— В сапоге был нож для ближнего боя, но в основном его использовали, когда надо было что-то отрезать, бинт, например. У каждого были ручные гранаты типа «яйцо» и фанаты на длинной ручке. В ближнем бою мы их всегда использовали.

— Что вы можете сказать о ваших командирах; вы помните, как их звали?

— Я долго вспоминал имя своего ротного, вспомнил, но потом опять забыл. Он был злой и к тому же карьерист. Мы друг друга не любили. Я старался не попадаться лишний раз ему на глаза.

— Вы ходили в атаку?

— Да, конечно. Русские никогда не атаковали мелкими группами, они всегда атаковали минимум ротой, батальоном, иногда полком, иногда несколькими полками. Мы думали, что последние ряды русских наступали без оружия, они подбирали оружие у павших из первых рядов, и среди них были эти, как они назывались, комиссары. Они шли сзади с пистолетом и отдавали приказы. Они были очень плохие по отношению к своим солдатами.

— Вы были в болотах с октября 1942 года по апрель 1943-го. Как одевались зимой?

— Я на фронт попал еще в летней униформе. Потом получил зимнюю куртку, белую снаружи, а внутри серую. Она была относительно водонепроницаемая, хорошая. Позже пришло зимнее обмундирование, но слишком, слишком поздно. Моя дивизия формировалась в Верхней Силезии. Надо сказать, что после Первой мировой войны мы не имели права иметь армию. Только сто тысяч на всю Германию. В каждой области формировалась территориальная дивизия, которая была как бы привязана к своему округу. На Рождество и подобные праздники мы получали из региона посылки. Сигареты, французское вино и тому подобные вещи мы получали независимо от этих посылок, но нечасто.

— Как вас ранило?

— Это было в районе поселка Великое Село. Зимой 1943 года наша дивизия последней выходила из котла, держала горло. Через Ловать была переправа. На другой стороне реки дорога поднималась наверх и была видна русским. Возле переправы мое отделение строило деревянный бункер для командира роты. Он был почти готов. Мы собрались обедать и пошли по дороге вверх. Там стоял одинокий дом. Внутри никого не было, мы сидели на скамейках и ждали, когда привезут обед. Все было спокойно. Неожиданно в 200 метрах разорвался снаряд. Через пару минут в 100 метрах еще один. Я подумал, что надо уходить, и уже отдал команду, но третий снаряд попал точно в дом. Меня завалило бревнами. Я себя ощупал, на месте ли зубы и все остальное, потом смог освободиться. Я был единственный, кто смог вылезти из-под завала. Что стало с остальными, я не знаю. В шоковом состоянии спустился вниз по дороге, добежал до нашего перевязочного пункта. Там мне сказали, что я не ранен. Я опустил руку, и потекла кровь. Меня обработали, остановили кровь. Целый день я просидел на перевязочном пункте, потому что русские обстреливали дорогу, по которой можно было добраться до тылового госпиталя. Только вечером я смог дойти до госпиталя. Там неожиданно я услышал голос, знакомый с родины: «Дайте попить, дайте попить». — «Пауль, это ты?!» — «Клаус, это ты?!» Быть не может! Мой старый друг еще по школе. Тут нам дали наркоз вместо алкоголя по поводу встречи. Когда я пришел в себя после операции, врач сказал, что руку надо ампутировать. Я сказал: «Ни в коем случае! Рука остается на месте». — «Под твою ответственность. Если ты умрешь, то я не виноват». — «Хорошо». Потом меня с несколькими остановками привезли в Восточную Пруссию, в Гумбинен. Мой отец воевал в Италии и был как раз в отпуске, дома. Он узнал, что я в Гумбинене, и приехал с матерью в госпиталь. У меня были страшные боли в руке, но я этого не хотел показывать родителям, чтобы они не переживали. Я выпросил у врача свою форму и встречал родителей в ней.

— Что произвело на вас самое большое впечатление в России?

— Ничего. Вы будете смеяться, но я в России едва ли что-то видел. Я все время лежал там, в болоте. В России женщину один-единственный раз только видел, с расстояния в два километра. По пленным о русских нельзя было получить никакого впечатления — они были очень испуганы, не знали, что мы будем с ними делать. У нас в дивизии пленных не убивали. Я знаю только один случай, когда убили пленного комиссара. Убил тот, который должен был вести его в тыл. Немедленно было возбуждено дело, и его судили военным судом.

— У вас были ХИВИ?

— На фронте нет. Они были в тылу. Это одна из причин, почему я говорю, что война — это что-то ужасное. Человека посылают воевать против людей, которых он не знает, которые, возможно, милее и лучше, чем он сам, и человек их убивает. И он должен их убивать, или его самого убьют. Это злое дело. Ведь, по сути, человека загоняют в угол. Нам тогда было 18 лет, на другой стороне тоже были 18-летние, они думали точно так же, как мы.

— Какое было самое опасное русское оружие?

— Разрывные пули. Хотя они были запрещены, но русские ими пользовались.

— Русские считают, что немцы тоже использовали разрывные пули.

— Нет. Такого солдата немедленно отдали бы под трибунал. Я стрелял разрывными пулями, но это были русские трофеи.

— Чего вы боялись больше — плена, смерти или ранения?

— Плен был самым страшным. Однажды я ненадолго попал в плен. Это случилось вскоре после того, как я попал на фронт. Русские прорвались. Обычно русские наступали в определенную точку с двух сторон. Чтобы отбить атаку, их надо было просто атаковать во фланг. Но тут нас окружили и взяли в плен. Там была женщина в звании майора, которая говорила по-немецки. Она подошла ко мне, спросила имя, звание, часть — обычные вопросы. Думал, меня убьют. Других наших куда-то увезли, а я должен был остаться с ней. Я предполагаю, что я ей кого-то напоминал. Мне дали поесть, она у меня спросила, как там у нас с едой. Потом меня привязали к телеге. На второй или третий день была какая-то суматоха, а я как раз не был привязан и решил бежать. Так получилось, что я пробежал мимо этого майора. Она на меня посмотрела, увидела, что я убегаю, и отвернулась. Было понятно, что она хотела, чтобы я убежал.

— У вас были какие-то прозвища для русского оружия?

— На моем участке обороны, за который я отвечал, в ста метрах сзади я установил два русских пулемета с дисками-пластинками. Вот эти пулеметы называли музыкальные пластинки. Я из него всегда стрелял.

— Русская разведка ночью утаскивала пленных?

— Об этом я не знаю, могло быть, иногда кто-то пропадал. Но в целом, я бы сказал, что нет, местность не позволяла — можно было легко утонуть. Там передвигаться можно было только по гатям.

— Были перебежчики с русской стороны?

— Иногда да. Чаще всего, когда у русских приходили новые части. Мы днем спали, а воевали ночью. Я как-то как раз прилег, автомат повесил на вбитую вместо гвоздя гильзу. Неожиданно меня кто-то начал дергать за ногу. Немец бы так не сделал. Я понял, что это русские. Открыл глаза, а рядом со мной около 30 человек! Что мне делать?! Автомат на гвозде. А я всегда говорил, что последний патрон оставлю для себя, я в плен попадать не хотел. А тут их 30 человек! Один из них неожиданно сказал по-немецки, что они хотят сдаться, прошли уже 200 метров по немецким позициям и не встретили ни одного немца. Повезло! Я и еще один товарищ повели их в тыл. Я шел спереди, и тут наши, немцы, открыли по нам огонь! Стреляли, как сумасшедшие, идиоты, от страха, что русские прорвались! Я закричал, что это я. Только тогда они прекратили стрелять. К счастью, никого не ранило. Их немедленно отвели в роту, а потом в батальон. Я их отводил и там должен был вместе с ними стоять с поднятыми руками, пока меня не узнали. В таком количестве перебежчики были единственный раз.

— Что у вас было на ногах?

— У меня были горные ботинки. Обычно у нас были сапоги, но зимой они промерзали, трескались, и были горные ботинки.

— Валенки у русских брали?

— Нет. В болоте в них нельзя было ходить, слишком сыро, они намокали и промерзали.

— Вас комиссовали после ранения, вы больше не были на фронте?

— И да, и нет. Я почти до конца войны преподавал в офицерской школе. Я отвечал за песочный ящик. У нас был песочный ящик примерно десять на десять метров, и там разыгрывались какие-нибудь сражения, в основном из Первой мировой войны или восемнадцатого века. Мы прорабатывали, как должен вести себя офицер в той или иной ситуации. 15 января 1945 года русские прорвались. Нашу школу сразу распустили, а мне поручили весь курс, со всеми учебными материалами, на поезде перевезти в Киршберг?.. Хиршберг?.. в Нижней Селезии. Там меня назначили командиром подразделения истребителей танков. Нам выдали фаустпатроны, но они мне не понравились. Я стрелял из него по танку, снаряд попал в дерево и отрекошетировал обратно к нам. Мы больше их не использовали. У нас были теллермины. Я такими в 1942 году два легких танка лично уничтожил. Танк может пройти не везде, а в городе им особенно тяжело. Когда русские танки подходили к какому-нибудь населенному пункту, уже было ясно, по какой улице они пойдут. Там мы пытались заложить мины. В 1942 году самым большим недостатком русских танков было отсутствие рации. Чтобы передать команду, они останавливались, из люка высовывался командир и махал флажками. Разумеется, мы стреляли по этому офицеру. Позднее появились Т-34, они были неплохие, но чтобы их остановить, надо было только застрелить этого офицера с флажком.

— Русским в зимнее время давали водку. Было ли у немцев что-то подобное?

— Да, да, почти каждый день, когда они нападали, они были пьяны. Когда мы были во Франции, жили в домах, в которых внизу были винные погреба, там мы иногда пили. На фронте водку давали очень редко. Со снабжением вообще были проблемы, потому что мы почти всегда были наполовину окружены. Я тогда не пил и не курил, так что я не пил.

— Вши были?

— Это было самое худшее, что у меня было в России. Это было ужасно. Их нельзя вывести. Зимой они были в швах одежды, только вроде их выведешь, а они опять тут. Война была не такой плохой, как вши.

— Порошок был против вшей?

— Был, но я не помню, чтобы я его получал. И когда какая-нибудь часть овшивлевала до того, что о войне уже не думала, ее снимали с фронта и везли в пункт очистки. Там раздевались догола и проходили через мойку. Я месяцами лежал в воде, в которой лежали трупы, и только там я мог нормально отмыться.

— Как вы стриглись?

— Парикмахерские были только в спокойные времена, а так мы сами стриглись, но не налысо. Я вспоминаю, что, когда мы лежали в болоте, приходил парикмахер, за два-три километра от фронта он был, к нему там была очередь. Мы стриглись не так, как дома, короче, но нормально, не налысо. Если с такой прической приехать домой, то никто не понял бы, что ты с фронта.

— Офицеры следили за внешним видом солдат? Наказания за это были?

— Да. Я очень от этого пострадал. Однажды русские выгнали нас из тех дыр, которые мы занимали. Все перепуталось, где свои, где русские. Я пришел на какой-то хутор. Оружия у меня уже не было. Там раньше стояла немецкая часть, а потом вошли русские, и мне два дня пришлось прятаться в навозной яме. Потом немцы выбили русских, и я смог оттуда выбраться. Встретил немцев и пошел искать мою часть. Нашел. Там я уже числился пропавшим без вести. Доложился моему лейтенанту. Как я уже говорил, он меня не любил. Он на меня посмотрел и спросил: «Где ваша кепка?» Где?! В русском навозе утонула! Где! Он на меня посмотрел: «Я вас наказываю, будете чистить конюшню». Я пошел чистить конюшню, а тут, слава богу, объявили тревогу. Я бросил чистить конюшню и побежал на обший сбор. Потом лейтенант меня спрашивает: «Что я вам приказывал?» — «Вы мне много чего приказывали». — «Еще поговорим». Потом мы пару дней стояли на речке, отмывались, приводили себя в порядок, хотя река была еще частично замерзшей. В какой-то момент возник мой ротный: «Вы на фронте отказались выполнить приказ!» Наорал на меня. Я сказал: «Ну поори, поори, мы будем еще на фронте». Он исчез. Вскоре я был ранен, потом был в резервной части и оттуда направлен на офицерские курсы. На курсах мой командир меня вызвал, сказал, что из резервной части получили донесение, что я на фронте отказался выполнять приказ командира. Невыполнение приказа на фронте обычно означало расстрел. Я сказал, что не знаю, о чем речь, но тут сообразил, что речь идет об этой истории с моим ротным. Я рассказал эту историю. Командир спросил, не возражаю ли я, что мой ротный будет допрошен по моему делу. Я сказал, разумеется. Через пару недель он мне сказал, что мой ротный написал, что он особо не помнит, в чем было дело, потому что он ведет тяжелые бои и у него сейчас другие проблемы. Командир сказал, что надо завести дело, которое будет тянуться неизвестно сколько, да к тому же, как известно, начальник всегда прав. Поэтому лучше он посадит меня в казарму на трое суток под домашний арест и отчитается о моем наказании. Я сказал, три дня отпуска — это прекрасно. На курсах были юноши, им еще 18 не было, их еще как солдат и не рассматривали, довольствие у них было хуже нашего, а я получал еду из своей части, да мне еще офицеры что-то собрали, сигареты, сладкое — я там жил, как король! Они мне завидовали. Я еще делился с охраной продуктами и сигаретами. Прекрасно было. На этом дело кончилось.

— У вас есть награды за войну?

— Знак за ранения в серебре за два ранения, хотя был ранен три раза. Железный крест второй степени и Железный крест первой степени, две нашивки «Танк голыми руками» за два подбитых лично танка.

— В Демянском котле были части вермахта и Ваффен СС. Как складывались взаимоотношения между ними?

— На фронте мы не знали, кто наш сосед и что происходит вокруг. В России я Ваффен СС не встречал. Между вермахтом и СС никакой вражды не было. Более того, СС считались очень хорошими солдатами.

— Что воздействовало тяжелее, природные условия или противник?

— Конечно, солдаты противника. Что касается природных условий, то болота с оборонительной точки зрения нам очень помогали — русские не могли там наступать, где они хотели.

— Что такое хороший солдат?

— Я бы сказал, что хороший солдат — это тот, у кого хороший начальник.

— Второй вопрос должен был быть, что такое хороший командир?

— Хороший командир — это тот, который получил хорошее профессиональное образование, позволяющее ему защитить своих подчиненных.

— Во время войны русские солдаты говорили: вот кончится война, и я буду… Что говорили немецкие солдаты?

— Только не военным. Все что угодно, только не военным.

— Как вы видели окончание войны?

— Я думал, что вообще все будет по-другому. Понимаете, для нас это не была шести-семилетняя война, которая началась в 1939 году. Для нас это была тридцатилетняя война, которая началась в 1914 году. Война, которая началась в 1914 году, была взрывом, при котором образовались все эти Польши, Чехии, Югославии и т. д., которых тогда не существовало, они принадлежали России, кайзеровской Германии и Австрии. Война началась с того, что убили представителя австрийского кайзера, и Германия была обязана оказать помощь. Но всегда Франция, Англия и Америка превращали эти относительно маленькие конфликты в мировые войны. Вторая мировая война была превращена в мировую войну Францией, Англией и Америкой. Это они нам объявили войну, а не мы им. В целом Америка думает только об экономике. Остальные страны слишком глупые, чтобы это осознать. Я мечтаю (в сегодняшней Германии это невозможно, в другой Германии) о том, что Россия вернула бы Германии Восточную Пруссию. При поддержке русских, которые сделают Польшу опять маленькой, Восточная Пруссия была бы опять немецкой. Это моя мечта.

— Когда вы поняли, что война проиграна?

— Мой отец был журналистом. Он всегда не боялся высказывать собственное мнение, и в начале 30-х годов, когда все стало национал-социалистическим, он попал под подозрение, что он против нацистов. После войны мы узнали, что моего отца должны были отправить в концентрационный лагерь, но у него был друг, который помог оттянуть отправку. Когда началась война, мой отец сразу ушел в армию, потому что с солдатом они ничего не могли сделать. Мне еще не было 18 лет, когда я решил пойти добровольцем, поэтому нужно было получить письменное разрешение от отца. Во время своего первого отпуска с фронта, это было, вероятно, в 1940 году, он со своей частью ехал из Польши в Италию и по дороге заехал домой всего на одну ночь вместе со своим командиром. Этот командир, майор, был в курсе, что я, идиот, хочу стать солдатом. Он мне сказал: «Слушай, я был такой же молодой, как ты, и я был такой же тупой, как ты. Пойми, война уже закончилась, она уже проиграна». Я не поверил. «Вот Россия — а Россия на моей школьной карте занимала полкарты. Они хотят на нас напасть. Русские превращены в рабов большевиками, они будут за нас». — «Эго все неправда». С этого момента я в целом знал, что войну мы не выиграем, но еще этому не верил. Потом, в России, поверил.

— Как и к кому вы попали в плен?

— Я попал в плен к американцам в центральной Германии в районе Тогнгау?.. Цорнгау?.. в апреле 1945 года. Сначала нас везли на запад на автомобилях, потом на поезде в открытом сверху товарном вагоне. Я хотел сбежать по дороге, взобрался на верх вагона, посмотрел, а там сидит охранник. Он меня заметил и начал ругаться. Нас привезли в Майнц на Рейне. На вокзале наш локомотив взорвался, а нового не подали. Так мы простояли до ночи. Когда стемнело, американцы стали освещать вагоны прожекторами. Я выбрал момент, когда меня не было видно, вскарабкался наверх и выпрыгнул из вагона. Приземлился прямо в воронку с водой. Кое-как выбрался с вокзала. Среди разрушенных бомбежкой домов заметил один целый. Было непонятно, есть там американцы или нет. Я лег в развалинах и стал наблюдать. Американцев вроде не было. Вскоре туда пришли две женщины, я еще подождал и постучался в дом. Сказал: «Не пугайтесь, я немецкий солдат». Они сказали, что дом часто проверяют американцы, и посоветовали спрятаться на чердаке. Утром я спустился. Мне дали поесть, переодели в іражданское.

Я решил идти к знакомым крестьянам, которые жили недалеко на другой стороне Рейна. Познакомился я с ними еще до войны. Мне было 16 лет, когда мы всем классом поехали на велосипедах из Бреслау в Берлин. В Берлине мы хотели увидеть Геббельса и послушать его выступление. Потом мы на поезде поехали в Кобленц, а оттуда вверх по Мозелю, по направлению к Франции. Потом мы поехали в Нае (Nahe) и вернулись в Висбаден. Мы шли по Висбадену и удивлялись, почему на улицах темно и никого нет. Нас остановил полицейский, спросил, что мы делаем. Мы сказали, что возвращаемся домой. Он сказал, что мы сумасшедшие, сегодня началась война с Францией. Нас отвели на крестьянский двор, где мы прожили несколько денй. Вот к этим крестьянам я и решил податься.

Женщины мне сказали, что на окраине Майнца есть переправа через Рейн, но надо быть осторожным — там патрулируют американские катера. Когда я подходил к реке, меня остановил патруль. Я немного говорил по-английски — в школе учил, попытался им что-то сказать, они посмеялись над моим английским и отпустили меня. Я спустился к Рейну, там стояли лодки. Я подошел к одной лодке, попросил перевезти на другую сторону. Мне сказали, что не могут, у них были какие-то дела, но сказали, чтобы я шел к соседнему кораблю и там сказал, что я от них, и попросил перевезти меня. Я пошел. На втором корабле капитаном был прожженный тип, который потребовал не только денег за перевоз, но и пригрозил, что в случае если я ему не заплачу, то он сдаст меня американцам. Я вернулся обратно, рассказал эту историю. Они сказали: «Он такое сказал? Придут обратно немцы, он свое получит». Все-таки я нашел лодку, переправился на другую сторону Рейна.

Переночевал в выброшенном на берегу голландском корабле. На следующий день я добрался до знакомого фольварка. Хозяева у меня настойчиво выясняли, не солдат ли я, потому что их бургомистр был коммунист, и у них могли быть из-за меня неприятности. У меня было мое военное удостоверение личности, так что я решил его не показывать. Четыре недели я прожил у этих крестьян. Война закончилась. Я решил идти пешком домой. Граница американской оккупационной зоны проходила по реке. Через реку был мост, взорванный еще немцами. Я огляделся, не увидел ни американцев, ни русских и по остаткам этого моста перелез на другую сторону реки. И тут увидел русского. Он сказал: «Немецкий товарищ, немецкий товарищ». Поскольку документы я показать не мог, меня как гражданского отправили на сборный пункт в Торгау. Некоторое время я там жил в казарме. Однажды ночью пришел пьяный русский. Я как раз умывался и был по пояс голый. Он выстрелил из пистолета в воздух и спросил: «Ты, ты был солдатом?» Я не мог соврать, потому что на теле были шрамы от ранений. — «Да». — «В России?» — «Да. Демянск». Он ушел, вернулся с бутылкой, и мы должны были выпить за наше здоровье. С русскими никогда нельзя угадать, что произойдет в следующую минуту. Этот русский мог меня застрелить, просто чтобы развлечься, но в итоге мы просто выпили водки. Таким было мое первое впечатление от русских — никогда не понятно, чего от них ждать. Вскоре меня отпустили, и я вернулся домой. Верхняя Силезия отходила полякам. Русские были победителями, а поляки делали вид, что они тоже победители. Это было злое время. Поляки были ужасны, я видел, как они убивали немцев. Первое время я прятался, поскольку в свое время я был молодежным руководителем района, меня все знали и могли выдать новым властям. Постепенно я перестал скрываться. Познакомился с одним польским офицером-пограничником. Я по-польски не говорил, мы с ним говорили по-английски. Однажды в субботу на танцах он мне сказал: «Николай, — меня зовут Клаус, значит, Николай. — У меня уже пару недель лежит приказ, арестовать некого Николая Диршку». — «Так это я». — «Да?! А я и не знал!» Я понял, что он мне дал шанс — надо немедленно уходить. Я поехал на перекладных в Нейсе. Город был полностью разрушен. Там находился демобилизационный пункт, где собирали немецких солдат, забирали у них все ценные вещи и на поездах отправляли в Германию. Вскоре мы оказались на другой стороне реки, в будущей ГДР. Мой отец тогда работал в администрации небольшого городка возле Мюнхена. Он немедленно прислал разрешение на жительство. Так я оказался в Западной Германии. После всего, что я пережил, я решил выступать против войны. Нужно все сделать, чтобы войн больше не было. Солдаты войну не делают, войну делают политики.

— Какие потери были у вас в отделении на русском фронте?

— Из всех, кого я знал, а это сотни солдат, осталось 19 человек. Не все они были убиты, многие ранены, но потери были очень большие… Теперь солдаты уже не те. Мир знает, что мы были лучшими солдатами в мире, не наци, а мы, старые прусские солдаты.

https://profilib.net/chtenie/139692/artem-drabkin-ya-dralsya-v-ss-i-vermakhte-30.php

 

Беар Гриллс.«Грязь, пот и слезы». Отрывок из книги.

30 апреля 2018, 20:38   + 45 голосов Написать комментарий

Беар Гриллс - Грязь, пот и слезы

Вера и страх

могут ВОЙТИ

в гавань твою,

Но только ВЕРЕ

ПОЗВОЛЬ

бросить якорь.

Беар Гриллс - Грязь, пот и слезы

Глава 89

Последние четыре тысячи футов пика Эвереста – смертельно опасное место, где человек не в состоянии выжить. В условиях крайнего высокогорья организм буквально отказывается функционировать и погибает. Каждый час, проведенный здесь, жизнь будто дает нам взаймы.

В середине перевала стояли две палатки, одна – сингапурской экспедиции, вторая принадлежала нашему другу из Боливии Бернардо. Обе команды поднялись сюда за день до нас.

Сейчас палатки были пустыми.

Я пытался представить, с какими трудностями сталкиваются сейчас эти группы, которые ушли наверх. Весь Сингапур, затаив дыхание, ждал сообщения о результате их попытки покорить Эверест. Я надеялся, что они сумеют это совершить.

Мы с Бернардо договорились заранее, что он позволит мне воспользоваться его палаткой, пока он будет штурмовать вершину. Поэтому я кое-как забрался в пустующую палатку.

Из-за разреженного воздуха на этой высоте каждое движение дается человеку с огромным трудом, он ходит медленно и неуклюже, как космонавт в своем скафандре. Я из последних сил стащил с себя кислородный аппарат с маской и рюкзак и рухнул в угол.

От страшной головной боли я закрыл глаза, но только на секунду. В следующую секунду я услышал голос Бернардо и, когда он заглянул в палатку, едва заставил себя сесть.

Он приветливо улыбнулся мне. Лицо его было изможденным, под чуть раскосыми глазами набухли темные мешки от штурмовых очков, которые он носил уже много недель. И все же лицо его сияло. Мне не нужно было спрашивать, достиг ли он вершины, – глаза его сами об этом сказали.

– Беар, это потрясающе! Правда, просто необыкновенно! – восторженно воскликнул он.

Он влез в палатку, и я помог ему растопить на горелке снега, чтобы он напился воды. Прошло уже много времени с тех пор, как он сделал последний глоток жидкости. Но, несмотря на крайнюю усталость, он был очень оживлен. Для него все моральные и физические страдания были уже позади. Два альпиниста из Сингапура тоже вернулись с победой, которую будет торжественно праздновать все население их родной страны.

Через два часа на перевал добрались Нейл и Алан, обогнавшие Джеффри и Майкла. Просунув голову в палатку Бернардо, Нейл радостно пожал мне руку. Мы снова были вместе, и это придавало мне сил.

Нужно было помочь Нейлу поставить палатку. Я вылез наружу и увидел медленно бредущих к нам Джеффри с Майклом. Они рассказали, что Грэхем, который по праву считается опытнейшим высотником, повернул назад на отметке около трехсот футов выше лагеря 3.

Он слишком ослаб после болезни, которую мы с ним оба перенесли, и считал, что если станет подниматься выше, то не выживет.

«Выходит, ему что-то известно о следующем этапе штурма, чего не знаю я?» Я отбросил эту мысль.

Погода портилась – нужно было скорее соорудить укрытие. Мы с Нейлом начали ставить палатку. Ветер вырвал у него угол полотнища и безжалостно трепал его, пока мы старались совладать с ним. Казалось бы, простое дело – поставить палатку, но у нас ушло на это около часа. В конце концов нам это удалось. Забравшись в палатку, мы стали ждать наступления ночи.

Глава 90

Мысль о том, что предстоящие семнадцать часов придется тащить на себе эти проклятые баллоны с кислородом, наполняла меня страхом.

Я чувствовал, как силы медленно, но неуклонно покидают меня, и не представлял, как взвалю эти баллоны на спину, не говоря уже о том, чтобы тащить их так далеко и высоко, по снегу, который доходил до пояса.

Чтобы успокоиться, я стал думать о том, что ждет меня после восхождения. Дом, семья, Шара. Но все это казалось невероятно далеким. Я никак не мог вызвать их в своем воображении. Это все из-за кислородного голодания. Оно отнимает у тебя все – память, чувства, силу.

Я постарался выкинуть из головы все негативные мысли и думать только о горе.

«Давай, Беар, покончи с этим, не дрейфь!»

Летаргическое состояние, которое овладевает тобой на этой высоте, трудно описать. Ничто тебя уже не волнует, не интересует, и тебе это безразлично. Хочется лишь одного – свернуться калачиком и чтобы тебя не трогали.

Вот почему смерть выглядит такой желанной – это единственный способ забыть о боли и холоде. В этом и заключается коварство огромной высоты.

Я с трудом приподнялся. Молния на нашей палатке была немного испорчена, наполовину стянутые полы палатки хлопали под ветром.

В щель между ними была видна вся пустынная седловина вплоть до подножия засыпанного глубоким снегом склона. Гора казалась неприветливой и грозной. Сильный ветер вздымал в воздух тучи снежного порошка и уносил их вдаль.

Я разглядел тропу, откуда упал Мик. Как ему повезло! «А может быть, Бог его спас?» Мысли путались в голове.

Я думал о тех восходителях, которые погибли, следуя за своей мечтой. «Стоила ли этого гора?» Ответа я не находил. Я только знал, что почти все они погибли выше Южной седловины.

7 часов вечера. Через полчаса мы приступим к трудоемкой процедуре – облачению в теплую одежду и снаряжению в путь. На это уйдет не меньше часа. В итоге мы станем похожи на личинки в толстых коконах.

Я дотянулся до верхнего кармана рюкзака и вытащил завернутые в пластиковый пакет измятые страницы. Я нес их специально для этого момента.

«Утомляются юноши и ослабевают; и молодые люди падают, а надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут – и не устанут; пойдут – и не утомятся» (Ис., 40: 30, 31).

Я чувствовал, что Господь – единственная моя надежда и хранитель. Больше никто не в силах мне помочь.

Воистину я стоял перед лицом Создателя открытый и незащищенный. Ни притворства, ни обмана, ни запасного плана на случай беды.

В предстоящие сутки у каждого из нас шансы погибнуть будут составлять один к шести. Невольно ты постоянно возвращаешься мыслями к этому роковому счету. И осознаешь истинную ценность жизни и свое место в ней.

Настало время заглянуть смерти в глаза, смело встретить опасность и с помощью всемогущего Господа идти вверх.

И эти простые библейские строки будут звучать у меня в голове в течение следующей ночи и дня, пока мы будем подниматься все выше и выше.

Глава 91

Мы решили выйти из лагеря в 9 часов вечера. Обычно альпинисты отправляются на штурм вершины намного позже. Метеосводка обещала сильный ветер, который днем еще усилится. Мы хотели за ночь, до усиления ветра, забраться как можно выше.

Вскоре из своей палатки появились Джеффри, Алан и Майкл – они были похожи на астронавтов, готовых выйти в открытый космос. Палатка шерпов оставалась закрытой. Нейл разбудил их, но они сказали, что выйдут позже.

Было что-то мистическое в наших пяти фигурах, в темноте бредущих по седловине. Мы походили на измученных солдат, что из последних сил идут вперед, на битву. Когда мы дотащились до ледника, перед нами возник крутой подъем. Мы низко наклонялись к склону, налобные фонари бросали лучи света на снег под ногами. Мир сузился до размера светового пятна: оно показывало, за что цепляться зубьями кошек, куда вонзить ледоруб. Кроме этого светлого пятна, ничего не было видно.

Через некоторое время наша группа распалась на две части. Впереди шли Алан, Нейл и я, за нами следовали Джеффри и Майкл. Вскоре оба повернули назад.

Спустя два часа мы втроем вылезли на небольшой ледовый карниз и взглянули вниз.

– Тебе страшно? – тихо спросил меня Алан. За это время я впервые услышал чей-то голос.

– Да, – ответил я. – Но не так страшно, как было бы, если бы я мог видеть крутизну склона, – совершенно серьезно объяснил я.

Действительно, темнота скрывала эту страшную пропасть. Мы видели только глубокий снег и лед, ярко освещенные нашими фонарями.

В полночь мы подошли к месту, покрытому глубоким снежным порошком. Этого мы не ожидали. Долго барахтаясь в сухом подвижном снегу, не находя точку опоры, мы страшно устали.

На каждом шагу ноги скользили назад. Вместо одного шага приходилось делать целых три. Снег забился мне в маску и в рукавицы, очки запотели. Я молча чертыхался.

«Где же балкон? Он должен скоро появиться».

Но выше виднелся только лед и скалы, исчезающие в темноте. Я начинал выдыхаться.

К часу ночи мы перевалили через очередной карниз и без сил распластались на снегу. Я ликовал – мы уже на балконе, на высоте двадцати семи с половиной тысяч футов над уровнем моря.

Думая сэкономить кислород, я снял маску, и разреженный воздух ожег мне легкие будто ледяным огнем. Я снова лег в снег и закрыл глаза.

Мы должны были ждать шерпов – они несли запасные баллоны с газом взамен наших полупустых. Новых баллонов должно хватить до вершины и на обратный путь до балкона, то есть часов на десять. Здесь, на этой высоте, время исчисляется запасом кислорода, а его наличие означает возможность выжить.

Температура была минус сорок градусов по Фаренгейту.

В 2 часа ночи шерпы еще не появились, и мы с Нейлом начали по-настоящему замерзать. При скудном потреблении кислорода мороз одолевает тебя быстро и незаметно.

Внезапно все небо ярко осветилось. Из тьмы выступили горы и снова пропали в темноте. Через несколько секунд над долинами загрохотал гром. «Здесь же не бывает гроз», – подумал я. Еще через пару секунд небо снова вспыхнуло. Издали надвигалась электрическая буря. Если буря доберется до нас, это будет конец. Она принесет с собой убийственный шквальный ветер с массой снега.

Где-то под нами Джеффри и Майкл тоже вели свою битву. А в мертвой зоне Эвереста человеку редко удается выйти победителем.

Глава 92

У Джеффри возникли проблемы с кислородным аппаратом.

Кислород не подавался должным образом, и Джеффри стал задыхаться. Он попытался идти дальше, но скоро вынужден был признать, что это бесполезно, и повернул назад. Его попытка штурма провалилась.

Майкл тоже решил возвращаться, так как сильно ослабел. Приближающийся ураган стал решающим доводом. Он занимался альпинизмом уже много лет, поэтому знал пределы своим силам и незыблемое правило поведения в условиях высокогорья: «Если сомневаешься, то тебе, несомненно, пора возвращаться вниз».

Они стали медленно спускаться к Южной седловине, а мы продолжали ждать шерпов.

В 3 часа ночи, когда мы уже не могли сдерживать дрожь и дальше переносить состояние неподвижности, наконец заметили внизу свет от фонарей шерпов. Через некоторое время они добрались до нас, и мы стали менять баллоны, что нам удавалось с большим трудом, – пальцы у нас совсем окоченели. За время пребывания в базовом лагере мы без конца отрабатывали этот процесс, так что выполняли его за несколько секунд. Но здесь, в темноте и при сильном морозе, это было невероятно трудно.

Я никак не мог отрегулировать подачу кислорода на баллоне. Возиться на морозе, да еще в темноте с маленькими заиндевевшими винтами, – это еще та работа. Мне пришлось снять верхние рукавицы, чтобы ухватиться за регулятор.

Меня неудержимо трясло от холода, и в результате я криво завинтил винт регулятора. Он сразу застрял и не проворачивался дальше. Я громко выругался.

Нейл и Алан уже были готовы. Алан направился к гребню, а Нейл встал рядом со мной на колени и ждал меня.

Я неуклюже возился с регулятором. «Ну, давай, идиот!»

Я чувствовал, что ситуация ускользает из-под моего контроля. Мы зашли слишком высоко, чтобы потерпеть неудачу, – слишком далеко.

– Беар, черт возьми, давай скорее! – сквозь маску пробормотал Нейл.

Я понимал, что задерживаю его, но регулятор застрял, и мне ничего не оставалось, как постараться вывинтить его.

У Нейла уже пропадала чувствительность в ногах, с каждой минутой он замерзал все больше. Но неожиданно мне удалось вывернуть винт. Я осторожно выровнял его, и на этот раз он завинтился правильно.

Мы двинулись в путь, как вдруг один шерп остановился. Он показал на небо, покачал головой, потом повернулся и направился вниз. Что ж, на высоте каждый решает за себя. И твоя жизнь зависит от того, верное ли решение ты принял.

Ураган шел к востоку и ниже нас – пока еще не к нам. Мы с Нейлом переглянулись и пошли дальше к гребню. Было огромным облегчением снова двигаться, и вскоре я ощутил прилив сил, чего не испытывал уже довольно давно.

Наверное, в глубине души я чувствовал, что настал мой час. Настала моя очередь прокладывать в снегу тропу, и я обошел Нейла. Ходьба согревала меня. Нейл шел, низко опустив голову, вся его фигура говорила о крайней усталости, но я знал, что он не остановится.

После часа восхождения по гребню мы снова столкнулись с сыпучим снежным порошком. С каждым затрудненным вздохом и шагом силы покидали меня, а только недавно я так обрадовался их приливу!

Выше меня барахтался в снегу Алан. Казалось, он топчется на одном месте. Склон уходил круто вверх и, насколько я мог видеть, весь был покрыт этим проклятым сыпучим снегом.

Я едва обращал внимание на вид, который открывался сверху, – подо мной простирались все Гималаи, омытые предрассветным сиянием.

Я думал только о том, что делали руки и ноги, – собрав все силы, я вытаскивал увязнувшую по бедро ногу из снежного порошка и выбрасывал ее вперед, чтобы сделать еще шаг.

«Не останавливайся, иди вперед. Давай, давай. Еще шаг… Еще». Но, казалось, Южная вершина, Лхоцзе, не становится ближе. Силы мои слабели с каждой секундой.

Это было все равно что взбираться на гору по пояс в патоке, таща на себе человека, который еще запихивает тебе в рот ледяные носки. Великолепно!

Каждый раз, когда я заставлял себя остановиться, я слабел. Силы мои были на исходе и стремительно убывали. Организм отчаянно нуждался в кислороде, но получал скудный паек – всего два литра в минуту. Этого было недостаточно, а запас кислорода в баллоне таял с каждой секундой.

Глава 93

Почему финишная ленточка всегда становится видна в тот момент, когда ты уже почти готов отказаться от борьбы? Может, это задумано для того, чтобы награду получил тот, кто отдаст больше всего?

Этого не знаю, зато знаю, из наблюдений за природой, что вслед за самым темным часом ночи наступает рассвет. И вот с первыми лучами солнца стала различима Южная вершина – все еще очень высоко надо мной. Но я в первый раз ощутил близость финиша.

Во мне забила энергия: свежая, несомненная и бьющая через край. Мой старый и верный товарищ – яростная, непреклонная решимость, которую я испытывал всего несколько раз в жизни, в основном в самые тяжелые и критические моменты отбора в САС, – стремительно возвращалась ко мне с каждым шагом, который мне удавалось сделать в глубоком снегу.

Я одолею и этот проклятый снег, и вершину! Мой старый товарищ преодолевал всю боль, холод и страх – и не сдавался.

За несколько сот футов до Южной вершины мы обнаружили веревки, протянутые когда-то командой, которая совершила первую попытку покорить вершину. Как только я пристегнулся, у меня возникло странное ощущение, будто эти безвестные восходители поддерживают меня.

Южная вершина примерно на четыреста футов ниже Эвереста, тем не менее это очень важная веха на пути к его вершине. Если я смогу на нее подняться, то в первый раз окажусь вблизи крыши мира.

Вскоре Нейл опять замыкал нашу маленькую группу. Алан уже забрался на гребень и остановился, чтобы перевести дух, согнувшись пополам от сильного ветра.

Впереди высился последний зловещий гребень, который тянулся до ступени Хилари – голой ледяной стены, последним стражем на пути к Эвересту.

Сэр Эдмунд Хилари, первый покоритель Эвереста, однажды сказал, что горы придают ему сил. Сказать по правде, до сих пор я этого не понимал. Но действительно, в горах ощущаешь необыкновенное возбуждение и прилив энергии.

Внутренний голос уверял меня, что я смогу взойти на Эверест.

Последний гребень имеет протяженность всего четыреста футов, но по нему идет самая опасная в мире узкая горная тропа. По обе стороны от нее круто обрываются вниз громадные склоны, которые с востока подпираются Тибетом, а с запада – Непалом.

Еле волоча ноги по узкому гребню, мы медленно приближались к ступени Хилари. На пути к вершине она оставалась единственным препятствием.

Я с трудом шел вдоль веревки, которую немилосердно трепал ветер, грозя вырвать ее из рук. Через некоторое время я остановился отдохнуть, опираясь на ледоруб и прислонясь и небольшим сугробам снега справа, чтобы не потерять равновесие. Вдруг ледоруб ушел вглубь, и часть сугроба просела подо мной. Едва устояв на ногах, я поспешил отойти в сторону от провала.

Выяснилось, что в этом месте тропы между скальными обломками задержалось немного воды, превратившейся в лед, сверху заметенный снегом. Под тяжестью моего тела и ноши лед проломился, и тяжелый, слежавшийся снег сполз в щель между валунами, оказавшуюся сквозной. Сквозь нее далеко внизу видно было Тибетское нагорье.

Мы продолжали идти, шаг за шагом, с частыми передышками. Медленно, неуклонно. Все ближе к цели. Все дальше вверх.

Глава 94

У самого подножия Южной вершины я различил под снегом очертания тела Роба Холла. Он погиб здесь около двух лет назад.

Наполовину занесенное снегом, тело его ничуть не изменилось из-за низких температур. Это суровое напоминание о том, что на этой горе могут выжить лишь те, кому она это позволила.

Но она может и отвернуться от тебя. И чем глубже ты проникаешь в ее владения, тем большая опасность тебе грозит. Мы уже и так осмелились зайти слишком высоко, и я понимал всю рискованность нашей авантюры.

Последнее, что сказал по рации Роб своей жене, была просьба: «Пожалуйста, постарайся не слишком волноваться».

Поразительно, с каким мужеством восходитель сознавал неизбежность своей смерти! Я тщетно старался выкинуть мучительные мысли о нем из мозга, и без того страдающего от недостатка кислорода.

«Продолжай идти, Беар. Взойди на вершину, а потом спустись вниз».

В конце гребня мы оперлись на ледорубы и посмотрели вверх.

Над нами была легендарная ступень Хилари, сорокафутовая ледяная стена, представляющая собой самое грозное препятствие на пути к вершине.

Укрываясь от ветра, я пытался найти тропу, чтобы забраться на нее. Этот ледяной склон должен был стать нашим последним и самым тяжелым испытанием. Результат покажет, присоединимся ли мы к тем, кто уже ступил на священную вершину.

Если повезет, то я стану всего тридцать первым британским альпинистом, который это сделал. Я осторожно стал подниматься. Да, падать далековато!

Сначала цепляюсь зубьями кошки. Затем врубаю в лед ледоруб. Проверяю, как они держатся. Затем совершаю шаг. Пусть медленное, но все-таки продвижение. И я продолжал осторожно и размеренно подниматься, продумывая каждый свой шаг.

Сколько раз я уже взбирался наверх по таким крутым склонам, но впервые совершал подъем на высоте в двадцать девять тысяч футов. Я вел напряженную и упорную борьбу с этой высотой, разреженным воздухом и ветром скоростью сто тридцать футов в час.

Я остановился и постарался закрепиться на стене. А затем совершил прежнюю ошибку – посмотрел вниз. По обе стороны узкого гребня гора обрывалась вниз, в бездну. «Идиот, Беар!»

Я отвел взгляд и заставил себя смотреть только на лежащую передо мной ледяную стену. «Вверх! Продолжай лезть вверх!» И я продолжал карабкаться. Я мечтал об этом всю жизнь, и уже ничто не могло меня остановить.

Глава 95

Вдох. Остановка. Шаг. Остановка. Вдох. Остановка. Шаг. Остановка.

Это казалось бесконечным.

Я переваливаю через последний карниз и с трудом удаляюсь от края. Разгребаю снежный порошок, выравнивая для себя маленькую площадку. Ложусь и часто, глубоко дышу. Затем очищаю маску ото льда, наросшего от дыхания. Не вставая на ноги, отстегиваю карабин от веревки. Теперь она свободна, за нее может держаться Нейл.

Я встаю и, пошатываясь, начинаю лезть дальше. Я уже вижу вдалеке скопление флагов, торчащих из-под снега и мягко колышущихся под ветром. Эти флаги отмечают вершину – мою заветную цель.

Внезапно в глубине моего существа начинает бить фонтан бешеной энергии. Это результат адреналина, бушующего в крови. Никогда еще я не чувствовал себя таким сильным – и одновременно таким слабым.

Меня попеременно окатывают волны адреналина и дикой усталости, в то время как я отчаянными усилиями воли противостою напряжению этих последних мгновений.

В том, что самый последний участок этого труднейшего восхождения оказывается таким пологим, мне чудится какая-то насмешка. Тропа идет по верху гребня, изогнутого в виде большой дуги и ведущего к вершине.

Слава Богу!

Похоже, что гора приглашает меня, призывает в первый раз подняться на крышу мира. Я пытаюсь считать шаги, но сбиваюсь со счета.

Я дышу часто и судорожно, как загнанный олень, жадно втягивая кислород, поступающий в маску. Однако, сколько бы этих слабых шагов на ватных ногах я ни делал, вершина по-прежнему кажется далекой.

Но это не так. Медленно, но верно она делается все ближе и ближе. Чувствую, как на глаза навертываются слезы. Я плачу в маске. Я так долго сдерживал эмоции, что уже не в силах обуздать их. Из последних сил, еле держась на ногах, я ступаю на вершину Эвереста.

Глава 96

До конца я никогда не верил в то, что смогу это совершить.

Еще в больнице, когда я лежал с поврежденным позвоночником, внутренний голос робко шептал мне, что мысль о восхождении на Эверест – чистое безумие.

Но он не всегда был таким робким и неуверенным.

Думаю, просто слишком часто люди подсмеивались надо мной, говорили, что считают эту мысль просто глупой, с пренебрежением называли ее пустой мечтой. И чем чаще я все это слышал, тем упорнее мечтал о восхождении.

Но все-таки что-то из их слов застревало в сознании. Так часто происходит – мы работаем, встречаемся с друзьями, занимаемся разными делами, и эта хлопотливая, суматошная жизнь на какое-то время заглушает наши сомнения.

Но что происходит, когда вся эта суета утихает? Лично меня сомнения никогда не оставляют, хотя иной раз мне кажется, что они давно утихли.

И думаю, в глубине души я сомневался в себе больше, чем готов был признаться даже себе самому. До этого момента.

Дело в том, что еще с больницы я мечтал стать крепким и выносливым, и физически, и нравственно. Да что там, с больницы! Я стремился к этому еще в начальной школе, когда мне было восемь лет.

И вот здесь, на высоте в двадцать девять тысяч тридцать футов, когда я с огромным трудом преодолел эти последние футы, я ощутил, что стал по-прежнему сильным и выносливым.

Тяжелая физическая работа укрепила меня нравственно, и, наоборот, высокий моральный дух помогал мне, поддерживал, придавал силы.

Наконец-то, в 7:22 утра 26 мая 1998 года, когда слезы еще не высохли на моем замерзшем лице, вершина Эвереста раскрыла мне свои объятия.

Как будто она сочла меня достойным этой высокой чести. Сердце мое билось учащенно, и в каком-то тумане я вдруг осознал, что действительно стою на крыше мира! Алан обнял меня, что-то неразборчиво крича в своей маске. Нейл все еще поднимался к нам. Когда он подошел, ветер уже утих.

Над скрытым до сих пор Тибетом вставало солнце и окрашивало горы своим нежно-алым светом. Нейл встал на колени и перекрестился. Затем мы сняли маски и обнялись, как братья.

Я встал на ноги и огляделся. Передо мной расстилалось полмира. Линия горизонта по краям клонилась книзу, отражая изгиб земного шара. Да, благодаря техническим достижениям человек может оказаться на Луне, но никакая техника не доставит его на эту вершину.

Воистину это место излучало нечто волшебное, магическое.

Внезапно слева от меня затрещала рация – это Нейл включил ее и взволнованно говорил:

– Базовый лагерь! Мы парим над миром!

На том конце связи раздались ликующие крики. Нейл передал рацию мне. В течение многих недель я сочинял, что скажу, когда доберусь до вершины, но сейчас все вылетело из головы.

Я напряг голос и, не раздумывая, сказал:

– Я хочу оказаться дома.

Я начинаю забывать о том, что происходило дальше. Как обещали, мы сделали несколько снимков с развевающимися на вершине флагами САС и ДЛЭ («Дэвис Лэнгдон энд Эверест»), и я набрал в захваченную с собой банку из-под витаминов немного снега с вершины[12].

Это было все, что я взял у вершины.

Помню, у меня состоялся по рации – с помощью спутниковой связи – какой-то сумбурный разговор с моими родственниками, находившимися от меня на расстоянии трех тысяч миль, – они так много сделали, чтобы я мог совершить это восхождение.

Но время летело быстро, и, как все волшебные моменты, они не могли длиться вечно. Часы показывали 7:48, пора было спускаться вниз.

Нейл проверил у меня наличие кислорода.

– Беар, немедленно отправляйся вниз. Давай, дружище, скорее.

В баллоне оставалось не больше пятой части объема газа, как раз, чтобы добраться до балкона.

Я взвалил на себя рюкзак и аппарат, надел маску и повернул обратно. Все – вершина была уже позади. Я знал, что больше никогда ее не увижу.

Буквально через несколько минут спуска меня охватила страшная усталость. Трудно выразить, какого напряжения требует спуск с горы.

По статистике, преобладающее большинство несчастных случаев происходят именно на обратном пути. Это потому, что цель уже достигнута, и человек думает только о том, чтобы побыстрее добраться до базового лагеря, где он наконец-то сможет отдохнуть.

Когда ты теряешь контроль над собой, легко споткнуться и упасть в пропасть.

«Не расслабляйся, Беар. Продержись еще немного. Если будешь сосредоточен, то на балконе возьмешь из тайника новый баллон».

А потом у меня вышел весь кислород. Я начал спотыкаться, то и дело падал на колени, снова вставал и опять падал. Все вокруг кружилось.

«Я дойду, дойду, дойду!» – снова и снова внушал я себе.

Эта привычка сохранилась у меня с тех пор, как я смертельно уставал на отборе в САС. Я машинально бормотал эти слова, не вникая в смысл. Они выходили откуда-то из глубины моего существа.

Наконец, слишком измученный, чтобы чувствовать облегчение, я добрался до балкона и упал в снег около тайника с запасными баллонами. Сменив баллон, я с упоением дышал кислородом. Я пил его жадными, большими глотками. Постепенно ко мне вернулись тепло и ясность сознания.

Теперь я понимал, что мы сможем благополучно спуститься. Если не останавливаться, то скоро мы будем на Южной седловине.

Появившиеся вдали палатки вырастали на глазах по мере того, как мы медленно и осторожно пробирались к ним по льду.

Глава 97

Когда мы оказались на Южной седловине, странно было не чувствовать под ногами лед или снег. Зубья кошек со скрежетом скользили по камню. Я опирался на ледоруб, помогая себе пройти несколько последних ярдов.

Уже восемнадцать часов мы ничего не ели и не пили. В голове чувствовалась странная пустота и отрешенность. Тело изнемогало и жаждало отдыха.

У нашей крошечной палатки я снова обнял Нейла, а потом просто свалился.

– Беар, давай, дружище. Залезай в палатку. Беар, ты слышишь? – вывел меня из забытья голос Майкла. Он ждал нас на седловине, надеясь на наш успех.

Я вполз в палатку. В голове стучало. От страшной жажды все пересохло внутри. Целые сутки я не мог помочиться.

Нейл и Алан медленно снимали снаряжение, не в силах разговаривать. Майкл дал мне теплой воды, нагрев ее на горелке. Я был счастлив видеть его и Джеффри целыми и невредимыми.

Только к вечеру мы разговорились. Я ведь толком так и не знал, почему Майкл и Джеффри решили вернуться в лагерь. И вот мы слушали их рассказ. О том, как усилился ураган, как они ослабели, пока тащились по глубокому снегу в разреженном воздухе. Их решение вернуться было основано на трезвой оценке трудностей восхождения и своих сил.

Только поэтому они и остались живыми.

Правда, наша тройка продолжала подниматься, хотя в нашем решении и была доля безрассудства. Но нам повезло, да и ураган так и не подошел.

Дерзкие победили – на этот раз. Но так бывает не всегда. Знать, когда можно рискнуть, а когда следует проявить осторожность, – это великое искусство восходителей. Я это знал.

Позднее, когда мы готовились провести последнюю ночь в Мертвой зоне, Майкл сказал мне то, чего я никогда не забуду. Это был совет альпиниста с двадцатилетним стажем восхождения на крутые Канадские скалы.

– Беар, ты хоть понимаешь, как вы рисковали там, наверху? На мой взгляд, вы поступили скорее безрассудно, чем разумно. – Он с улыбкой посмотрел на меня. – Мой тебе совет: научись себя обуздывать, и ты далеко пойдешь. На этот раз ты выжил – так воспользуйся своим везением.

Я навсегда запомнил его совет.

На следующий день спуск с Южной седловины. Лхоцзе, казалось, занял у нас столько же времени, сколько подъем на нее.

Но в конце концов через шесть часов мучений мы с Нейлом проковыляли последние несколько ярдов, отделяющие нас от лагеря 2, разбитого на ледопаде.

Я спал целых двенадцать часов и проснулся только перед самым рассветом от возни Нейла.

– Беар, вставай, слышишь? Остался последний переход. Я не могу спать, когда конец уже близок, – сказал Нейл, окутанный облачками пара от дыхания.

Я с трудом разлепил веки. Мы даже не стали есть перед уходом, надеясь на омлет из свежих яиц, которые нам пообещали по рации с базового лагеря, а начали поспешно собираться.

Но я едва справлялся с рюкзаком и кошками и нервничал, сознавая, что заставляю себя ждать. Видно, силы у меня были на исходе. Сейчас, когда я тащил с горы все свое снаряжение, казалось, рюкзак весит целую тонну. Мы медленно, с остановками пошли вниз по леднику.

Через час нас неожиданно остановил жуткий грохот, треск и скрежет, сотрясавшие горы. Присев на корточки, мы посмотрели вверх. Всего в пятистах ярдах перед нами, прямо на тропу, по которой мы шли, обрушилась часть склона горы Нупцзе – тысячи тонн горной породы. Обломки скал с оглушительным грохотом неслись вниз по ледопаду, застилая все вокруг, подобно исполинской туче. Мы застыли от ужаса, глядя на чудовищно грохочущую лавину льда, снега, земли и камня.

Выйди мы всего на несколько минут раньше, и она бесследно поглотила бы нас. Иной раз промедление может обернуться и благом!

Мы дождались окончания обвала и стали осторожно пробираться по беспорядочному нагромождению обломков скал и льда.

Странно, но именно теперь меня охватил ужасный страх. Как будто чудесное избавление от гибели под лавиной привело меня в чувство и заставило осознать огромный риск, которому мы подвергались.

Скорее всего, уже ближе к концу нашего великого приключения я стал понимать, что мы совершили почти невозможное. Мы перехитрили смерть – на данный момент. Но пока еще мы были в горах, нам предстоял последний переход по ледопаду.

По мере того как мы преодолевали одну за другой расселины в леднике, Эверест словно удалялся от нас. Уже больше десяти дней я не спускался ниже лагеря 2 и понимал, что оставляю позади нечто необыкновенное и грандиозное.

Мы двигались в полном молчании, погруженные в свои мысли.

Через два часа мы присели отдохнуть на карнизе ледопада. Казалось, низвергающийся вниз каскад замерзшей воды в последний раз призывал нас. Нам ничего не оставалось, как подчиниться его зову.

Сейчас ледопад был покрыт свежевыпавшим глубоким снежным порошком и выглядел очень красиво. Пока мы взбирались на вершину, здесь почти непрерывно шел снег, неузнаваемо преобразив дорогу. Мощный слой льда медленно стекал вниз.

Новая тропа вилась через гигантские ледяные глыбы и привела нас под громадный снежный надув, который раздавил бы нас, как мышек, если бы вдруг вздумал обвалиться.

После того как мы преодолели столько коварных ловушек, я слегка успокоился. Каждый шаг приближал нас к дому. Внизу уже показался лагерь, и от волнения у меня перехватывало дыхание. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как мы его покинули.

Мы поспешно пробирались сквозь беспорядочное нагромождение ледяных глыб у подножия ледопада, нетерпеливо поглядывая на омытые солнечным светом палатки.

В 12:05 мы в последний раз отстегнули от веревки свои карабины. Я обернулся и, не веря своим глазам, посмотрел на гигантскую толщу сияющего под солнцем льда. Я мысленно поблагодарил гору за то, что она позволила нам пройти. Тревога и волнение схлынули, и я снова разрыдался.

Я все думал о папе. Как же мне хотелось, чтобы он был здесь, рядом со мной!

На самом деле он был рядом, как и всегда.

Глава 98

Солнечные лучи согревали лицо. Наконец-то мы были в безопасности.

Кто-то принес большую бутылку шампанского, которую заботливо приберегли для этого торжественного момента. Вчетвером мы минут десять расковыривали пробку с помощью ледорубов.

И началась праздничная вечеринка.

Мне казалось, что я выпью целый галлон этой чудесной искристой жидкости, но моему организму это оказалось не по силам. Я мог лишь отпивать шампанское маленькими глотками, только тогда не чихал, но все равно скоро почувствовал себя совершенно опьяневшим.

Я прислонился к каменной стене общей палатки и с блаженной улыбкой прикрыл глаза. Вернувшись потом в свою палатку, я натянул свежие носки и термобелье, которые хранил специально для этого дня.

Первое переодевание за три месяца. Какое наслаждение! Снятые кальсоны и трусы я убрал в пакет на молнии и напомнил себе дома открыть его без посторонних.

Оказалось, у Нейла обморожены ступни. Это результат длительного пребывания на огромной высоте и того долгого ожидания шерпов на балконе. Мы перевязали их, чтобы они все время были в тепле, и старались не говорить о возможной ампутации пальцев на ногах.

Впрочем, он и сам понимал, что вряд ли когда-нибудь к ним вернется чувствительность.

В любом случае мы считали, что ему нужно как можно скорее обратиться к врачу.

Ходить с забинтованными ступнями он не мог, так что требовался вертолет. А посадить его в разреженной атмосфере Эвереста не так просто.

Страховая компания сообщила, что утром следующего дня попробует эвакуировать Нейла, если позволит погода. Но вообще высота в семнадцать тысяч четыреста пятьдесят футов являлась верхним пределом для полетов вертолетов.

На следующее утро мы действительно услышали гул двигателей вертолетов, гораздо ниже базового лагеря. На фоне горы он казался крошечным.

«Пройдет какой-то час, и Нейла увезут отсюда назад, в цивилизацию. Гмм».

Боже мой, какое это счастье! Мне нужно было любым способом попасть на вертолет вместе с ним.

Я мгновенно собрал вещи, накопившиеся у меня за прошедшие три месяца. Потом налепил на рукав белый крест и побежал к тому месту, где сидел наготове Нейл. Один шанс.

«Какого черта!»

Нейл улыбнулся мне и покачал головой.

– Господи, Беар, ты уже успел собраться? – закричал он, чтобы я расслышал его из-за шума вертолета.

– Тебе нужен приличный медик во время полета, – улыбаясь, сказал я. – А я как раз тот, кто тебе нужен.

(Отчасти так оно и было – я ведь медик и его товарищ, и ему действительно нужна была помощь. На самом деле я просто пытался перехитрить страховую компанию.)

Пилот крикнул, что два человека будет слишком тяжело.

– Я должен постоянно его сопровождать! – прокричал я в ответ и тихо добавил: – У него в любой момент может отвалиться ступня.

Пилот посмотрел на меня, потом перевел взгляд на белый крест у меня на рукаве и согласился высадить Нейла где-нибудь пониже, а потом вернуться за мной.

– Отлично. Отправляйтесь, я подожду здесь. – Я крепко пожал Нейлу руку.

«Господи, пусть это будет сделано поскорее, пока никто не догадался», – твердил я себе.

Пилот поднял машину в воздух, и вскоре она исчезла из поля зрения.

Мик и Генри расхохотались.

– Если тебе удастся это провернуть, Беар, я готов съесть свои носки. Я вижу, ты любитель проворачивать такие фокусы, верно? – сказал Мик.

– Да, задумано хорошо, только, можешь мне поверить, больше ты этого вертолета не увидишь, – добавил Генри.

К чести пилота, он проиграл. Вертолет вернулся, я забрался на борт, и с натужным ревом двигателей в разреженном воздухе мы медленно поднялись в воздух.

Пока мы преодолевали земное притяжение, на приборной доске все время горел огонек, предупреждающий о приближении к режиму сваливания, но затем вертолет нырнул носом, выровнялся, и вскоре мы летели над скалами, вдоль ледника.

Я улетел, а Мик, видимо, давился своими носками.

Когда мы снижались, я заметил далеко под нами одинокую фигуру, сидящую на камне посреди громадного поля, усеянного валунами. Обмотанные белыми бинтами ноги Нейла выделялись среди серых валунов ярко, будто бакены.

Я радостно улыбнулся.

Мы забрали Нейла и через минуту уже летели над долинами Гималаев, как птицы, вырвавшиеся на волю.

Великая гора скрылась в туманной дымке. Я опустил голову на плечо Нейла и закрыл глаза.

Прощай, Эверест!

Глава 99

Оказавшись снова в Катманду, мы с Нейлом позволили себе полностью расслабиться. Что ж, потрудились мы неплохо, настал черед как следует отдохнуть и окончательно сбросить с себя напряжение.

Помню, на следующий день, еще полностью не пришедший в себя от выпитого накануне, я, пошатываясь, прошел по шаткому балкону нашей маленькой гостиницы на задворках Катманду и спустился в коридор.

Там я наткнулся на русских альпинистов, которые поднимались на Эверест по северному склону. Они сидели на полу и тихо разговаривали. Когда я проходил мимо, они взглянули вверх, и меня поразили их опустошенные, подавленные лица.

И вдруг я увидел, что они плачут. Эти могучие, бородатые русские парни плакали, как дети.

Двое членов их экспедиции, Сергей и Фрэнсис Арсентьевы поженились совсем недавно. Оба обожали горы и мечтали совершить восхождение на Эверест. Но случилась страшная беда.

Во время спуска с вершины у Фрэнсис внезапно подкосились ноги, и она упала в снег. Неизвестно, отчего именно: от отека мозга, переохлаждения или от крайнего истощения, которое часто настигает человека на Эвересте. У нее не было ни сил, ни желания идти дальше. Она умерла, не сходя с места.

Сергей, ее муж, пошел вниз, за помощью. Но вскоре сильнейшее головокружение, слабость и отчаяние доконали и его.

Русские спросили меня, не видели ли мы погибших… или хоть что-нибудь.

Они спрашивали неуверенно, на всякий случай, понимая, что вряд ли мы могли наткнуться на погибших, и в глазах у них не было надежды, а только беспросветное горе. Я весь похолодел, узнав о гибели на горе Сергея и его жены, тогда как мы каким-то чудом выжили.

До чего же тонкой бывает грань между жизнью и смертью!

Лежа днем в постели, я пытался понять, почему мы уцелели, а другие – нет. Ведь за прошедшие недели погибли не только Сергей и Фрэнсис Арсентьевы.

От сердечного приступа скончался Роджер Бьюик, альпинист из Новой Зеландии. Британцу Марку Дженнигсу удалось достигнуть вершины, но он погиб во время спуска.

И все они были опытными, закаленными восходителями. Какая бессмысленная, неоправданная утрата!

Я не находил ответа на свои вопросы. Но русским было не до поиска объяснения этой трагедии – они тяжело переживали смерть своих товарищей.

Человеку свойственна жажда приключений, а настоящее приключение немыслимо без риска. Всем известно, что на склонах Эвереста человека подстерегает множество коварных ловушек и опасностей, но, только когда ты на деле сталкиваешься с ними лицом к лицу, ты понимаешь, что восхождение – это не интересное «приключение», а тяжелейшее испытание.

Гибель всех этих людей до сих пор ставит меня в тупик.

И все-таки я придерживаюсь мнения, что погибшие за эти месяцы на Эвересте отважные альпинисты, и женщины, и мужчины, – это настоящие герои. Следуя своей мечте, они принесли в жертву самое дорогое, что есть у человека, – свою жизнь.

Должно быть, эта мысль – единственное утешение для их близких.

Всегда интересно вспомнить события или ситуацию, оказавшие на тебя сильное воздействие. И если говорить об Эвересте, я ясно вижу два решающих момента: дружбу, окрепшую и закаленную в самых трудных испытаниях, и веру, которая неизменно меня поддерживала.

Мне удалось выжить и подняться на эту гору благодаря физической и моральной поддержке тех, кто был со мной рядом. Это не подлежит никаким сомнениям. Без Мика и Нейла я был бы никем.

Раскачиваясь на веревке в расселине на леднике, я понял, как мы нуждаемся друг в друге. И это естественно. Мы не созданы для жизни в одиночестве; человек – существо социальное, у него сильная потребность в общении и связях с другими людьми.

Часто говорят, что мы всего должны добиваться самостоятельно. Но это означало бы одиночество.

По-настоящему я осмыслил все, что происходило на горе – восхождения, спуски, катастрофы, гибель людей, смятение и ужас, – только когда стал размышлять о нашей дружбе, близости, спайке, взаимопомощи. Такие вещи нельзя, невозможно делать в одиночку.

Оглядываясь назад, я считаю, что самое главное для меня – чтобы рядом был друг. Как в тот раз, когда мы с Нейлом поднялись на Южную вершину и держались за руки, поддерживая друг друга.

Только крепкая дружба помогала нам преодолевать страх, крайнюю усталость, жестокий холод и придавала сил, чтобы идти дальше.

Ты вовсе не обязан постоянно быть сильным, – вот что я еще понял. Ведь тебе нужна поддержка именно в моменты упадка физических или нравственных сил, и, когда на помощь приходит друг, вот тут и образуются между вами тесные узы, делая сильнее вас обоих.

Вот почему я до сих пор совершаю восхождения и предпринимаю различные экспедиции. Искреннюю дружбу разрушить невозможно.

Вот чему по-настоящему научил меня Эверест.

https://profilib.net/chtenie/140390/bear-grills-gryaz-pot-i-slezy-49.php

 

Тарас Шевченко: «А ми дивились та мовчали»

29 апреля 2018, 9:58   + 88 голосов Написать комментарий

Фото Олега Володарского.

А ми дивились та мовчали,
Та мовчки чухали чуби.
Німії, подлії раби!
Підніжки царськії, лакеї
Капрала п’яного! Не вам,
Донощики і фарисеї,
За правду пресвятую стать
І за свободу! Розпинать,
А не любить ви вчились брата!
О роде суєтний, проклятий,
Коли ти видохнеш? Коли
Ми діждемося Вашингтона
З новим і праведним законом?
А діждемось–таки колись.

 

Все украдено, разворовано. Стихи.

29 апреля 2018, 9:44   + 45 голосов Написать комментарий

Все украдено, разворовано,

Ну а прошлое все оплевано,

Стары идолы все низринуты,

Идеалы все передвинуты,

Фимиам старью запрещается,

Зато новый культ объявляется.

И на место лжи идет новая,

Что как гиря гнетет стопудовая.

Не хочу я жить в этой новой лжи,

Как ее избыть, ты мне все скажи.

 
 
Страницы: 123456